Читаем Базельский мир полностью

А «Список кораблей» был действительно списком кораблей, не больше и не меньше. На конец декабря приходился пик круизного сезона, огромные лайнеры каждый день заходили в Копенгаген и отправлялись дальше по Северному морю. Я читал список: что у нас сегодня? «Коста Луминоза» ушла, зато появилась «Эмеральд Принсесс»! Вон она, красавица! Над приземистыми пакгаузами возвышалась белоснежная громада лайнера с голубыми панорамными стеклами, словно за ночь в гавани построили новый небоскреб. Налегая на педали, мы мчались к дальнему причалу на свидание с невыразимо прекрасной «Изумрудной принцессой». Останавливались рядом, стояли и смотрели. Внимательно, палуба за палубой рассматривали надстройку, мачты и такелаж, антенны, шлюпки вдоль бортов. Я рассказывал о назначении разных морских штук все, что помнил сам.

— Смотри, вон там, наверху, капитанский мостик. А эти пристройки по бокам называются крылья. Крылья капитанского мостика. Правда, похоже на крылья?

Настя молча кивала. Крылья «Эмеральд Принсесс» выдавались далеко в стороны от надстройки и нависали над бортами на добрый десяток метров на головокружительной высоте.

— Капитану удобно следить за швартовкой, — объяснял я. — А сам мостик до чего ж огромный! По нему на велосипеде можно ездить. Корма выглядит тяжеловато, впрочем, так у большинства лайнеров, зато передняя часть, линия носа — загляденье! Легкая, стремительная, видишь?

Настя кивала. Мы наблюдали за будничной возней команды, люди в рабочей морской форме грузили ящики, переговаривались по рации, спорили друг с другом, смеялись, курили. Я рассказывал, у кого из экипажа какие обязанности на берегу и в море. Рассказывал о своих учебных рейсах, их было всего три, но всяких связанных с ними историй хватило бы на целую книгу. Рассказывал, рассказывал, потеряв счет времени. Настя слушала. Я боялся, что она спросит, почему же я бросил океанологию и стал… стал тем, кем стал. Но она не спрашивала. Она вообще почти не разговаривала, ни со мной, ни с матерью. Такой возраст, объяснила жена. Тем более удивительными выглядели наши поездки в Гавань. Может, она это из вежливости делает? — поначалу предположил я, — может, ей на самом деле скучно? — Наша дочь ничего из вежливости не делает, — успокоила меня жена, — ездит, потому что ей любопытно, что за диковина такая — отец, которого она видит два дня в году.

Вечером, отправив Настю спать, мы с женой пили вино под приглушенное бормотание датского телевидения. Она рассказывала о своих неприятностях на работе. Ее компания закрывает завод в Финляндии, производство стало недостаточно рентабельным. Завод в маленьком городке посреди лапландских болот. Несколько сот человек останутся без работы, и без шансов найти другую работу в этих забытых богом краях. Всем им будет предложен социальный пакет — пособия, какие-то душеспасительные курсы, но в конечном итоге, для тех, кто не сможет уехать, останется лишь лесная глушь и алкоголь. «Ещё несколько сотен рекрутов для космической колонизации», — подумал я. Жена сильно переживала. Она ездила несколько раз в этот городок, встречалась с работниками, видела их глаза. Для них она была виновницей их настоящих и будущих несчастий, посланницей сил зла. Жена должна была объяснить этим людям, что компания, которая тратит сотни миллионов долларов на телевизионную рекламу, на организацию конференций для руководителей на самых дорогих курортах, на лимузины и частные самолеты, на жирные бонусы и «золотые парашюты», не может смириться с падением прибыли от их заводика. Они работали хорошо, честно, на совесть, но мировая экономическая конъюнктура так сложилась, и ничего тут не поделаешь. Моя умная жена должна была найти для этого правильные слова. Этому она училась в школе маркетинга и коммуникаций, одной из лучших в мире. Сейчас она сидела передо мной со слезами на глазах, растерянная и подавленная, и все, чем я мог ей помочь — сказать, что все будет хорошо. Даже поцеловать не мог. Мы не жили вместе уже два года, во всех смыслах не жили вместе. Ее внезапно свалившаяся датская работа была на самом деле лишь поводом, чтобы повременить с разводом, возможностью мирно разъехаться в разные концы Европы, не сильно травмируя Настю. В глазах дочери и большинства знакомых мы по-прежнему были семьей, разделенной волей обстоятельств. Иногда мы и сами чересчур увлекались этой инсценировкой. Жена, помнится, один раз обронила фразу: «вот если бы у нас был второй ребенок…», сказала это так, словно это действительно могло с нами еще случиться. Но тут же сама спохватилась, быстро перевела разговор на другую тему и больше никогда об этом не упоминала.

Жена ушла в спальню, в моем распоряжении был диван. Спать не хотелось. Я лежал на диване и смотрел, как в окне качается от ветра фонарь. Небо черное, в Копенгагене почти никогда не видно звезд.