Читаем Батарея полностью

Но в последний момент, когда рука уже инстинктивно рванула кобуру, капитан скомандовал себе: «Отставить! Да, это выглядело бы красиво, театрально, но… пошло. А по отношению к тем, кому сегодня же снова вступать в бой, еще и трусливо!»

* * *

Мимо подземной казармы, технических помещений и специальных отсеков они отходили по полуторакилометровой потерне уже по колено в воде. Причем Гродов принципиально шел последним, заглядывая в каждый закуток, чтобы лично убедиться, что ни один боец им здесь, в беде, не оставлен. Комбат помнил о своих былых опытах с отключением насосов, а потому был уверен, что все это рукотворное подземелье будет затоплено только через два часа. Тем не менее время от времени поторапливал бойцов, чтобы увести их из батареи до полного восхода солнца.

На командном пункте Гродова ждали только телефонист и писарь, который вручил ему подготовленный текст последнего доклада командованию: «Береговая батарея, – молвилось в нем, – участвовала в боях в течение пятнадцати дней, с 11 по 25 августа 1941 года. За это время она провела 151 стрельбу, израсходовала 1820 выстрелов, причем из них 133 выстрела с корректировкой огня.

В период боев батарея сменила тела орудий. Огнем батареи уничтожено около 20 танков, до 40 автомашин, разбито и подавлено до 12 батарей и истреблено до трех тысяч вражеских солдат. Потери батареи в личном составе – 12 бойцов убитыми. 25 августа 1941 года по приказу командования батарея была взорвана, а личный состав ушел в морскую пехоту»[49].

– Как всегда, коряво, но… понятно, – одобрил капитан, подписывая это сочинение старшего краснофлотца Погребного.

– Главное, что понятно, – ухватился за его определение писарь, всегда томившийся своим «писарским предназначением».

– И что, командный пункт тоже взрывать будем? – спросил Дробин. – Уж из него-то румыны стрелять не станут.

– А если захотят превратить в дот? Впрочем, ты у нас главный взрыватель батареи. Может, просто вывести его из строя? Когда вернемся, сама боевая рубка нам еще пригодится.

– Опять же, рубка эта – древняя, корабельная, а значит, воспринимать ее следует как историческую реликвию, – развил его мысль «главный взрыватель» батареи.

Несколько мгновений они в замешательстве смотрели друг на друга, но затем капитан вспомнил, что решать-то все равно придется ему.

– Словом, так, мичман Юраш, приказываю: приборы управления огнем, коммутатор и все прочее, что может быть использовано врагом против нас, привести в негодность, облить горючей смесью и поджечь. Но сама корабельная башня пусть остается.

* * *

Когда солнце обагрило залив, оно дотянулось своими согревающими, всепрощенскими лучами до группы моряков, которые устало, в походной утренней полудреме брели по узкой полоске галечника, едва пробивавшейся между морем и степными кручами.

Взвалив на плечо ручной пулемет, командир теперь уже выведенной из строя, но не покорившейся врагу батареи шел последним, прикрывая отход своих бойцов.

Насколько позволяла видимость, он тревожно и прощально оглядывался на свой командный пункт, из которого по-прежнему вырывались языки пламени. И видел, как на склоне прибрежной возвышенности постепенно вырисовывалась цепь вражеских солдат, шедших в атаку на все еще остававшийся у погибшей батареи последний заслон из поредевшей, почти обескровленной роты морских пехотинцев.

Так он и оставлял поле боя – с осознанием того, что, выполняя приказ, спасает от гибели гарнизон своего артиллерийского комплекса, но, выполняя тот же приказ, бросает на произвол судьбы теперь уже, по существу, обреченную роту.