Однако управляющий знал о тайных намерениях королевского совета Англии, понимал, что освобождение коннетабля станет источником несчастий для его родины и огорчит короля Эдуарда. Поэтому он решил попытаться самостоятельно сделать то, чего еще не успело сделать английское правительство, потому что Молеон быстро исполнил свою миссию, а бретонцы с таким же воодушевлением спешили освободить своего героя.

Вот почему управляющий, вместо того чтобы отдать смотрителю приказ пропустить де Лаваля, как ему повелел принц Уэльский, пришел побеседовать с коннетаблем.

— Теперь вы свободны, господин коннетабль, — сказал он, — а потерять вас будет для нас истинным горем.

Дюгеклен улыбнулся.

— Почему же? — спросил он, насмешливо глядя на управляющего.

— Потому что, мессир Бертран, для простого рыцаря, вроде меня, величайшая честь — охранять столь могучего воина, как вы.

— Полно! — воскликнул коннетабль с присущей ему жизнерадостностью. — Я из тех людей, что в итоге сражений вечно попадают в плен. Я непременно снова стану пленником принца, и тогда вы опять будете сторожить меня, ибо, клянусь вам, охраняете вы надежно.

— Мне остается одно утешение, — вздохнул управляющий.

— Какое?

— У меня под стражей тысяча двести ваших товарищей, пленных бретонцев… С ними я и буду вспоминать вас.

Дюгеклен почувствовал, что радость покидает его при мысли об остающихся в плену друзьях, тогда как он, избавившись от рабства, вновь увидит солнце родины.

— Эти достойные воины будут огорчены вашим отъездом, — прибавил управляющий, — но я, благодаря моей доброй службе, скрашу им тоску плена.

Бертран снова вздохнул и на сей раз принялся молчаливо расхаживать взад-вперед по каменным плитам пола.

— Вот оно — прекрасное преимущество гениальности и достоинства! — продолжал управляющий. — Благодаря своим заслугам один человек стоит тысячи двухсот.

— Как это понимать? — спросил Бертран.

— Я хочу сказать мессир, что суммы, привезенной сиром де Лавалем за ваше освобождение, хватит на то, чтобы выкупить тысячу двести ваших товарищей.

— Истинная правда! — пробормотал коннетабль, еще глубже задумавшись и помрачнев.

— Впервые я воочию вижу человека, который может стоить целой армии, — разглагольствовал англичанин. — Ведь ваши тысяча двести бретонцев, сеньор коннетабль, настоящая армия, и они самостоятельно могут вести кампанию. Клянусь святым Георгием, мессир, будь я на вашем месте и имей столько денег, я вышел бы отсюда только как прославленный полководец во главе своих тысячи двухсот солдат.

«Этот славный человек указывает, в чем мой долг, — думал Дюгеклен. — В самом деле, несправедливо, чтобы один человек, созданный, подобно другим людям, из плоти и костей, обходился своей стране столь же дорого, как тысяча двести храбрых и честных христиан».

Комендант внимательно наблюдал, как действуют на коннетабля его намеки.

— Так! — вдруг воскликнул Бертран. — Вы полагаете, что выкуп за бретонцев не превысит семидесяти тысяч флоринов?

— Я уверен в этом, сеньор коннетабль.

— И что принц, получив эти деньги, освободит их?

— Не торгуясь…

— Вы ручаетесь?

— Ручаюсь моей честью и моей жизнью, — ответил управляющий, дрожа от радости.

— Прекрасно, я прошу вас впустить сюда сира де Лаваля, моего соотечественника и друга. Прикажите также моему писцу подняться сюда со всем необходимым, чтобы по форме составить расписку.

Управляющий не терял времени; он был так рад, что забыл о полученном приказе — допускать к пленнику только англичан и наваррцев, его смертельных врагов.

Он передал удивленному тюремщику приказ Бертрана и побежал сообщить обо всем принцу Уэльскому.

IX

ВЫКУП

Бордо шумел и волновался из-за приезда сира де Лаваля с четырьмя груженными золотом мулами и пятью десятками вооруженных всадников, несущих знамена Франции и Бретани. Значительная толпа следовала за внушительным отрядом, и на лицах можно было прочесть то тревогу и досаду, если это был англичанин, то радость и ликование, если это был гасконец или француз.

Сир де Лаваль на ходу принимал поздравления одних и глухие проклятия других. Но держался он спокойно и невозмутимо; с открытым забралом ехал во главе отряда, вслед за трубачами, положив левую руку на рукоятку кинжала, а в правой держа поводья крепкого черного коня; рассекая волны любопытствующей толпы, не ускорял и не замедлял, несмотря на все препятствия, ход своего коня.

Он подъехал к замку, где содержался Дюгеклен, спешился, отдал коня оруженосцам и приказал погонщикам снять четыре сундука с деньгами.

Пока погонщики сгружали эти четыре тяжелые ноши, а зеваки алчно глазели на отряд, какой-то рыцарь с закрытым забралом — цвета его были неизвестны, девиза у него не было — подошел к сиру де Лавалю и обратился к нему на чистом французском языке.

— Мессир, сейчас вы будете иметь счастье увидеть знаменитого пленника и еще большее счастье освободить его, ибо вы уведете его в окружении ваших храбрых солдат, а мне, одному из добрых друзей коннетабля, наверное, не представится возможность сказать ему несколько слов. Не соблаговолите ли вы взять меня с собой в замок?