Читаем Басилевс полностью

Так балагурил рапсод Эрот, едва не силком тащивший своего приятеля Мастариона в одну из харчевен, где обычно коротали время игроки в кости. Гость из Неаполиса, ошеломленный величием столицы Боспора и многолюдьем на улицах и площадях, пытался сопротивляться, но цепкий, как клещ, рапсод, посмеиваясь, слегка наподдал ему коленкой под зад, и Мастарион опомнился только за столом с огромной чашей в руках, которую успел осушить невесть когда.

– Повторить! – скомандовал Эрот, и темное вино хлынуло пенной струей в скифос[262] Мастариона. – Мой демон сегодня ненасытен и ему совершенно нет дела до того, что кошелек несчастного рапсода пуст, а такие верные друзья, как ты, Мастарион, увы, встречаются не часто. Надеюсь, ты не откажешься заплатить за нашу скромную трапезу?

– У-р-р… – проурчал хозяин харчевни из Неаполиса Скифского в ответ, торопясь проглотить очередную порцию неразбавленного вина. – Уф! – воскликнул он, в блаженстве поглаживая округлый живот. – Клянусь Гелиосом, я воспарил на Олимп. Эрот, это не вино – нектар. Даже в Ольвии такого не сыщешь, хочешь верь, хочешь нет.

– Верю, верю… – успокоил его рапсод, снова доливая в чашу приятеля. – Однако неплохо бы и подкрепиться. Эй, ты, купидон! – окликнул он разбитного малого, слугу-вольноотпущенника, кудрявого, как месячный барашек, со смешливым лицом проказливого фавна. – Мечи на стол, что повкуснее. Да побыстрей, видишь, мой друг голоден, как Сцилла с Харибдой.

– Да, но… – слуга незаметно для Мастариона похлопал по-своему кошелю, подвешенному к поясу. – Позволю тебе напомнить, – продолжил он шепотом, наклоняясь к уху рапсода, – что в прошлый раз ты мне задолжал некую сумму…

– Ты прав, ты прав, мой златокудрый. Видишь, я каюсь, мне очень стыдно, а посему наполни снова этот кратер и принеси фаршированную креветками рыбу. – Эрот бесцеремонно полез за пазуху Мастариона, достал оттуда припрятанный кошелек и потряс им перед носом слуги. – Вот, утешься, страдалец. За все будет уплачено в полной мере. И смотри – мой друг очень важный господин, его знает сам царь Перисад: если ты ему не угодишь, будешь собирать долги в царском эргастуле. И не забудь лепешки и зелень! – крикнул рапсод вслед напуганному слуге, словно на крыльях понесшемуся в поварню.

– Однако… – наконец прорвало и ошарашеного Мастариона; он тешил себя мыслью воспользоваться гостеприимством рапсода, изрядно опустошившего винные запасы его харчевни в Неаполисе в последний приезд. – Мне кажется, что… в общем, эти деньги… – Мастарион хотел развить свою мысль, но не успел.

– Спасибо! – с горячностью хлопнул его по плечу рапсод. – Я всегда в тебя верил. Ты настоящий друг. И, между прочим, брат по вере. Как и ты, я преклоняюсь перед Гелиосом, он мой бог.

– Правда? – просиял Мастарион, мигом забыв свои терзания. – Это для меня новость.

– Когда я тебе врал? – изобразил оскорбленную невинность Эрот. – Долгие дни и ночи раздумий, сомнений и колебаний наконец закончились. Братство Гелиоса – вот мое будущее, мой удел. А поэтому выпьем, Мастарион. В аид Тота и Ахурамазду, Зевса и Сераписа, Кибелу и Аримана! И да воссияет Гелиос!

– Дай я тебя расцелую, – заметно опьяневший Мастарион облобызал насмешливо ухмыляющегося рапсода. – Воистину, ты мой брат. Поди сюда! – позвал он слугу, с некоторой опаской наблюдавшего за ними в ожидании заказа, шкворчащего на противне. – Еще вина! – потребовал гость Пантикапея. – И самого лучшего.

– Что тебя привело в Боспор? – поинтересовался Эрот, с удовольствием располагаясь на широкой скамье, покрытой толстой кошмой.

Древний эллинский обычай возлежать во время трапезы на Востоке постепенно предавался забвению. Но хозяин харчевни, обедневший потомок первопоселенцев в Таврике, выживший из ума старик, свято чтил заветы и законоуложения предков. Поэтому в его заведении, больше похожем на обычный притон поклонников Лаверны, стояли древние ложа и низкие столы с массивными столешницами, используемые завсегдатаями харчевни для игры в кости.

– М-м… – промычал Мастарион, набивая рот восхитительно пахнущей ароматическими травами антакеей. – Вж… бше…льзя… – еле проговорил он, усиленно орудуя челюстями; Эрот с трудом уловил смысл сказанного: «Там больше жить нельзя».

– Почему?

– Клок-клок-клок… – достаточно объемистая мегарская чаша показала дно с удивительной быстротой. – У-уф… – Мастарион наконец последовал примеру рапсода и растянулся на скамье. – Царь Скилур доживает последние дни. За нас, чужаков, некому больше заступиться. Обложили данью, поборами – не продохнуть. Молодой Палак и Зальмоксис почти все время в походах. В Неаполисе правит в их отсутствие двоюродный брат Скилура, номарх… Бешеный пес, доложу тебе. Ненавидит всех чужеземцев лютой ненавистью. Многие ремесленники, лучшие из лучших, под разными предлогами уже бежали в Херсонес, на Боспор и в метрополию[263]. Остались только те, кто сумел кое-что скопить на заказах Скилура: вывезти эти сбережения и трудно и опасно для жизни.

– Но ты-то сумел? – как бы невзначай обронил Эрот, потянувшись за киафом, чтобы наполнить чашу гостя.