– А те двое, на другой лестнице, что с ними? – спросил губернатор.

У Ната в ушах снова прозвучали те крики, которые долетели к ним по радио. «Это была моя идея, послать их наверх по лестницам», – подумал он, но при этом осознавал, что при необходимости послал бы их снова, потому что это давало возможность, от которой нельзя было отказываться.

– Им не повезло, – сказал он.

Губернатор увидел, как Бет закрыла глаза, и негромко сказал:

– Как и Гроверу Фрэзи. Он пытался спуститься по лестнице. – Голос его внезапно сорвался. – Кто же будет следующим? – И тут же быстро добавил: – Забудьте об этом. – И устало замолчал.

Пилот вертолета сказал: – Попытаемся. – Потом пожал плечами: – Как близко подберемся, не знаю. Когда приближаешься к такой махине, то ветер... – он покачал головой, – дует со всех сторон сразу. Понимаете, что я хочу сказать?

Лицо сержанта было непроницаемо.

– Поймите, – продолжал пилот, – я не хочу преувеличивать трудности, но если мы туда врежемся, то ничем хорошим это не кончится; ясно?

Легкий кивок головы подтвердил, что информация принята к сведению, но выражение лица Оливера не изменилось.

– Знаете место у Адских Ворот? – спросил пилот. – Там, где воды Саунда сливаются с Гарлем-Ривер, где сплошные водовороты?

– Адские Ворота я знаю, – ответил сержант. Он неоднократно был свидетелем, как у Адских Ворот небольшие лодки, попадавшие во власть течения, отказывались повиноваться хозяевам и налетали на опору моста или стенку набережной.

– То же самое творит ветер вокруг этой чертовой Башни, – продолжал пилот. – Я только хочу сказать, что мы попытаемся, но больше ничего обещать не могу.

– Все в порядке, – ответил сержант. – Кронски, залезайте.

– Премного благодарен, – ответил Кронски.

Нат стоял в дверях трейлера и смотрел наверх. Пока ничего.

«Ожидание хуже всего; кто это сказал? – Но это правда, хотя раньше Нат так не считал. – Человеку приходит в голову идея, он ее реализует и потом должен ждать и надеяться, потому что не остается ничего другого».

– Получится, – сказала Патти и улыбнулась. – Должно получиться.

28

18.24 — 18.41

В банкетном зале стало заметно прохладнее от выбитых окон, хотя приток дыма из решетки кондиционера, как некоторые с беспокойством заметили, тоже усилился.

– Простейшая взаимозависимость, – снова и снова объяснял Бен Колдуэлл. – Пока это было более-менее замкнутое пространство, приток воздуха с дымом был ограничен. Теперь, когда окна выбиты и работают как вытяжка... – Он развел руками и пожал плечами.

Генри Тимме, президент телевизионной компании, заявил:

– Значит, нам не следовало выбивать стекла. – Голос его звучал самоуверенно, решительно и критически. – Шанс, что им удастся доставить сюда линь, слишком мал.

– Задним умом... – заметил Колдуэлл и отвернулся.

Он был архитектором, автором многих проектов, и по его мнению, в жизни не проходило исправление ошибок задним числом. Ему было отвратительно само слово «компромисс», но в то же время он понимал, что без него предпринимательство было бы просто невозможно. Приходилось выбирать между надеждой, что удастся попасть в окно гарпуном с крыши Торгового центра, и уверенностью, что в помещение станет поступать больше дыма. Решение этого вопроса Колдуэлл с радостью предоставил остальным. Ему это было совершенно безразлично.

Он полагал, что большинство людей в зале все еще сохраняет надежду на спасение. Он – нет. Он привык смотреть неопровержимым фактам в лицо. Стараться не принимать их в расчет было пустым занятием. До какой степени будет повреждено здание, он не мог даже представить, но еще задолго до того, как оно окончательно погибнет, все в этом зале уже будут мертвы. С этим он давно смирился. И его ничего не волновало, потому что большая часть его личности уже была мертва.

Башня была его детищем, его видением, его волшебным сном. И теперь она погибала.

На чьи плечи ложится главная вина, у него не было сомнений. Но это его не слишком интересовало. Какая разница, чья рука выковала молот, изуродовавший Пьету? Да, общество, возможно, захочет отомстить, но великое творение уже ничем не вернуть.

В Нью-Йорке, в Лос-Анджелесе, в Чикаго, в Питтсбурге и в дюжине других городов он оставил по себе памятники, которые будут стоять еще долго после того, как его не станет. Но это здание было его шедевром, и теперь уже ничто не может его спасти; озарения, расчеты, компромиссы, работа, любовь, кровь и пот творчества – все зря.

Когда утром этого дня он стоял в своем кабинете перед грудой извещений на изменения, валявшихся на столе, вызвав Ната, – было ли у него тогда предчувствие беды? Трудно сказать: прозрения всегда подозрительны. Ну что же. Беда не заставила себя ждать.

Тут к нему подошел сенатор Петерс, продолжавший как ни в чем не бывало улыбаться.

– Погрузились в мечты, – спросил он, – Есть идеи?

– Весьма сожалею, но что касается идей, ничем не могу помочь.

– Вы это говорите так, как будто извиняетесь.

Улыбка Колдуэлла стала виноватой:

– За этот промах, боюсь, некому будет прощать.

– И я так думаю. Сенатор помолчал. Но, кажется, вас это не волнует.

– А вас?