Читаем Бархатная кибитка полностью

Ира Нахова была красивой и талантливой девушкой, так что ничего нет удивительного в том, что она нравилась Успенскому. Но, учитывая его business thinking, не следует также забывать, что мама Иры была директором издательства «Детская литература». Раньше это издательство называлось «Детгиз», и под этим именем оно и существовало в нашей тогдашней жизни. «Детгиз» – это была могучая и чрезвычайно значимая структура, находящаяся в эпицентре советской индустрии детства. Так что, влюбившись в Иру, Успенский ни на секунду не отклонился от своих магистральных интересов. Роман с дочкой директора, естественно, укреплял его и без того прочные позиции в мире детского текста.

Надо бегло обрисовать и других детских писателей, коллег моей мамы, с которыми мы тогда общались.

Почти столь же деятельным, предприимчивым и прагматичным, как Успенский, был писатель Гриша Остер (в девичестве Остеррайх), написавший книжку о микробе. Он еще тогда не написал свои знаменитые «Вредные советы», но и его предшествующая сказка о микробе была великолепна. Микроб (кажется, его звали Боря или Ося) не сидел без дела. Он работал микробом в кефире. Каждый день он шел на работу на кефирную фабрику, погружался в молоко и вместе с коллегами перерабатывал молоко в кефир. За это микробу платили зарплату. Этот микроб так сильно впечатлил меня, что спустя многие годы я написал стих, ему посвященный.

В общем, Успенский и Остер – это были такие легкие, подвижные, деловитые, фонтанирующие кузнечики. Каста Зеленых цикад – так я их про себя называл (о касте Черных цикад, возможно, еще расскажу, если еще не рассказал). Но встречались и иные типы среди детских литераторов: таежные хулиганы, медведи-шатуны, глубинные буреломные фрики. Именно таким буреломным фриком был писатель Гена Снегирёв: легенды о его выходках бродили по Москве. Он тоже был человеком предприимчивым и деловым, но, в отличие от своих легкокрылых коллег, Гена дела свои делать любил не на трезвую голову. Иначе говоря, он мощно выпивал, не теряя, впрочем, ни формы, ни хватки. Половину времени проводил он где-то в глубинке, шатаясь по далеким лесам с ружьишком и со странными глухоманскими товарищами (он и писал свои детские книжки о лесах, о лесных животных), а оставшуюся половину тусовался в Москве в виде вполне благоустроенного, но крайне отстегнутого дервиша и хулигана. Однажды, например, он повел своих знакомых иностранцев показывать им здание ЦК партии. Вообще-то туда входить просто так было нельзя, но Гена с утра принял на грудь и ощущал себя неостановимым берсерком. На входе их не тормознули почему-то, они вошли и стали там расхаживать, громко болтая. Но все же не вполне предполагалось, что скромный детский писатель в подпитии, да еще и с иностранцами, может просто так, с нихуя, зайти в эпицентр советской власти. Поэтому вскоре нарисовался какой-то типок в сером костюмчике, который аккуратненько подгреб к этой группе – выяснить, кто такие и по какому праву тут разгуливают. Гена повернул к нему свое опухшее красное лицо и спрашивает:

– Ты коммунист?

– Коммунист, – несколько растерянно отвечает типчик.

– Ну вот тогда возьми да и ляжь тут пятиконечной звездой! – распорядился Гена, указывая пальцем на мраморный пол вестибюля.

Это было еще самое нежное из совершаемых Геной деяний, но, как ни странно, все ему сходило с рук. Древнее уважение к юродивым, видимо, играло в этом случае свою роль.