Читаем Банка для пауков полностью

Гроб с телом Вано Марагулия был установлен между могилой великого врача, который своим подвижническим трудом завоевал любовь московской бедноты еще до революции и юноши-летчика, который протаранил фашистский «юнкерс», несший груз смертоносных бомб на столицу. Моисей Фраэрман стоял у гроба в узком кругу родственников: вдовы Вано, его брата, мужа сестры и сына. Он был уверен, что его горе глубже, чем у них.

Фраэрман обернулся и посмотрел на Тенгиза Марагулия, стоящего рядом с матерью. Глаза юноши были полны слез. Ему было приятно видеть, что тот плачет. Хорошему, любящему сыну не грех поплакать на могиле отца, это не признак слабости, а скорее дань чувствам. Фраэрман желал бы, чтобы его сын тоже плакал о нем, когда он умрет. Но, к несчастью, у него родными были только две дочери, уже взрослые, а приемный сын, Олег, хоть и оставался правой рукой отца, был все же не родной, и с годами становился все более секретарем, чем сыном.

* * *

Подошедший к молодому человеку низкорослый мужчина с безволосым, морщинистым, как печеное яблоко, лицом и черными, прилизанными, словно облитыми смолой волосами, взял его за локоть, и, когда тот обернулся, обменялся ним сочувственным рукопожатием.

— Дядя Мирза… — со слезами в голосе сказал Тенгиз.

Тот поднес палец к губам и с постным лицом устремил глаза на гроб. Мирза подошел специально, как только увидел, что молодой человек привел на похороны отца какую-то чужую девку. Подойдя поближе, он сумел подробно ее разглядеть. Миловидное русское личико, заплаканный печальный взор, макияж крайне умеренный, но все же есть. Черное резко контрастирует с белоснежной кожей ее лица, рук — Господи, неужели он вздумал привести на похороны родного отца одну из своих шлюх? Силы небесные! Мирза был потрясен. И не только он. Он видел осуждающие взгляды окружающих, каменное лицо матери Тенгиза, насупленные брови Дато, слеза висела на его крупном щетинистом носу, похожая на соплю… Поистине Вано сейчас переворачивается в гробу…

* * *

Ростовский авторитет Александр Буров по кличке Санька-Бурый закончил последние слова своей речи, настолько уснащенной лагерной феней, что не сидевший в тюрьме человек вряд ли смог бы его понять. Один Бог знает сколько еще продлятся эти клятые похороны…

Да, приходилось констатировать, что хотя Тенгиз и был хорошим сыном и частенько папаша давал ему «порулить», по-настоящему он не был ни достаточно мудр, ни достаточно силен. И его появление на похоронах отца с этой лахудрой лишний раз доказывает, что корабль Марагулия остался без капитана. Какой вывод из этого следует сделать маленькому еврею? Скоро начнется дележка. И делить будут не деньги, а отрасли. Сферы влияния. Может быть, регионы. И в этой связи труднее всего придется вам, Моисей Лазаревич. Потому что вы научили этих Япончиков отмывать деньги, учреждать банки и консорциумы, играть на бирже и переводить деньги за рубеж. Огромная часть общака прошла через ваши талантливые пальцы, голуба, композитор вы наш, и растворилась в недвижимости на Майями, превратилась в некий уютный замок в Испании, универмаг в центре Сингапура, легла уставным капиталом в банчике на атолле Паго-Паго, стала стадом скаковых лошадей, платой за обучение дочек в Оксфорде и компенсировали провалившиеся гастроли вашего мюзик-холла на Тихоокеанском побережье США. И первым вопрос об этом поставит Булгахтер. И поставит он этот вопрос ни перед кем иным, как перед Тиграном Мурадяном. Последний сегодня не присутствует, может, правда, смотрит репортаж о похоронах из своей камеры по телевизору. Бутырка отсюда недалеко, так что когда обсуждали маршрут, которым должен был проезжать траурный кортеж, некоторые горячие головы предлагали даже проехать мимо тюрьмы и в момент проезда всем машинам кортежа засигналить и зажечь фары…

«Идея блестящая, но Вано бы ее не одобрил, — тихо, но твердо заявил им Мося. — Ни к чему вам привлекать излишнее внимание к Мурадику.» А про себя он сказал, что подобная выходка станет прямым намеком на то, что именно Мурадик по выходу из тюряги займет главенствующее место в бандитской иерархии. А это было еще ой как спорно!