Читаем Банище полностью

— Дело вот в чем… Есть у меня коллега, такой же сменный кочегар. Отсидевший, и не единожды. Неприятный, знаешь, тип. Да что рассказывать, сам увидишь. Вот я ему по простоте душевной, а может, каюсь, чтобы заслужить расположение, за поллитрой на пересменке рассказал, что отец у меня тоже сидел. Он: а за что? Очень благодушно так заинтересовался. Ну, я все и выдал: за что до войны, за что после… До этого по жизни помалкивал. А тут черт дернул… Думал, зэк зэка завсегда поймет, а через это и ко мне будет хорошо относиться. Так он, знаешь, как взвился!.. Нет, сначала, вроде, издалека начал. На антихристах, мол, ад стоит! Или: пусти душу в ад, будешь богат! А потом уж разошелся: отец, говорит, у тебя шкура. И ты, говорит, шкура, от шкуры рожденная. А у меня — кричит, кричит прямо! — у него, то есть, отец до войны во врагах народа числился, горбатился на лесоповале, а после болел и загнулся из-за таких, как мой отец! Тоже, говорит, в лагере был, только с другой стороны! С другой стороны печи, говорит. Словом, несет всякую околесицу, как ополоумел. И я — он, он, то есть! — через это стал детдомовским, и жизнь, мол, через это не сложилась… Бродяжничал, воровал… Я ему: ну, думай про моего отца покойного, как думаешь, только вот я юридически уж точно безвинен…

Кочегар перевел дух, закурил и продолжил:

— И он меня тогда буквально за горло взял. Здоровый, черт! И шипит: я тебя, гниду, насквозь вижу. Гены у тебя гнилые, мертвечиные! Отец у тебя живым трупом был, когда тебя зачинал. Мутант ты от трупного семени. А потому сожгу тебя в нашей топке, чтобы больше не размножался. Приду ночью, в твою смену, и живым в печь затолкаю!.. И глупость такую говорит: размножаться! У меня ведь уже дети… Сиротами хочет их оставить, а кому от этого лучше?.. И за что, я спрашиваю, за что? Ведь сын за отца не в ответе!

При последних словах кочегар вопросительно посмотрел на Анатолия, как бы призывая его подтвердить юридическую невиновность сына лагерного кочегара.

Они дошли до бригадирского кабинета. Только сейчас Анатолий понял, что не знает имени своего собеседника.

— А как вас зовут?

— Ким. Отец так назвал. В честь коммунистического интернационала молодежи, был такой, ты, наверно, изучал. Он был в числе первых делегатов, как отличившийся на хлебозаготовках… — Ким вздохнул. — Вот с тех пор, с того пьяного конфликта, и боюсь. Вдруг придет ночью и — действительно… У нас с ним ведь у каждого свой ключ! Иногда так боюсь, что, кажется, легче в петлю влезть, чем так страшиться.

Анатолий не знал, как успокоить Кима.

— Все-таки не придавайте значения чужим словам. У отсидевших, насколько я слышал, это в порядке вещей — припугнуть. Они так авторитет держат. Испугают человека — вот и, так сказать, уважение. Больше нечем себя поднять, ну и стараются ближнего принизить.

Ким согласился:

— Это понятно. Бывший жулик — а туда же, в благородство играет! Да и почему бывший? Думаешь, раскаялся? Как же! Здоровье подкачало: обмен веществ нарушился, располнел, в форточку не пролазит — вот и пошел работать. А до этого ведь только ворованное и жрал, не давился! Ни жены, ни детей. Бесполезный человек! Но на грех его еще вполне хватит. Честно признаюсь: страшно… Так что ты, бригадир, позволь мне ночью где-то рядом с тобой находиться. Я за ночь несколько раз сбегаю, угольку подброшу, и опять сюда… Идет?

Ночь они коротали вместе. Ходили подбрасывать угля, затем на час укладывались «покемарить». Анатолий ложился на диван, Ким — прямо на теплый пол, сгибался, сворачивался, как гусеница; либо затихал, либо рассказывал:

— А ведь отец у меня до войны был заслуженным человеком. Награды имел, положение. Ценился, по службе двигался! Потом в опалу попал. По несправедливости. Был такой период — перегибы. Проходил, наверное, по истории-то? А тут война. Штрафбат. Вот, судьба-то иной раз как куражится, какую едкую усмешку творит: жил себе человек, жил, сплошная от него польза окружающему и себе полный достаток, только что детей от всегдашних забот не заводил. И тут вдруг — раз! И все кверху тормашками! И все заслуги — в ноль… Из последнего заключения вышел — а жизнь-то прошла! Хорошо, женщина попалась. Хоть немного по-человечески пожил. Я у него уже, получается, поскребышем получился. Ну, вот у тебя, к примеру, отец кем был? — спросил Ким с явным ожиданием услышать нечто необычное, что хотя бы в чем-нибудь могло приравнять Анатолия к нему.

Анатолий пожал плечами.

— Так. Никем особенно. Он у меня учитель.

Анатолий прочитал на лице Кима разочарование таким неинтересным ответом. И, подумав, вспомнил (получилось — смилостивился):

— А родитель у моего отца, кажется, каким-то монахом был. В этом городе, кстати.

Ким ожил, сел, вытянул шею, подался подбородком в сторону Анатолия, приготовился слушать дальше. Анатолию продолжать не хотелось, но отмахнуться от такого просящего внимания не мог.

— Погиб… Как — не знаю. А отец в детдоме вырос. Педучилище — и в деревню… Вообще-то он мало рассказывает. Говорит: мало будешь знать — целее останешься.

Ким перебил его победно, почти злорадно: