Читаем Бангкок-8 полностью

— Кимберли, когда моей матери было шестнадцать лет, она предложила себя мамасан, с которой ее познакомили в Пат-Понге. Никто ее не принуждал — родители Нонг были людьми не того сорта. Но и не останавливал — семья жила очень бедно. Мамасан выставила ее в клубе напоказ, но не продавала, ожидая выгодного предложения. Девственность выше всего ценится японцами и другими азиатами, но маму купил англичанин лет сорока с небольшим. Многие мужчины находят особенное удовольствие в дефлорации ребенка, но я этого не понимаю. Англичанин заплатил сорок тысяч батов — астрономическую сумму. Мама настояла, чтобы неподалеку находилась подруга, и ей было не так одиноко. И пока все происходило, подруга пряталась в туалете. Англичанин был с мамой добр, если так можно выразиться. Пользовался смазкой, старался не сделать больно, а когда все закончилось, разразился слезами. Мама и ее подруга смотрели с изумлением на мужчину, вдвое старше каждой из них. Третий мир вопрошал Первый мир: если вам так плохо, зачем вы это делаете? Им было жаль его. На простыне алела кровь матери, но убивался он, а не она. Он был не похож на богача — скорее всего накопил эти деньги. Сорок тысяч батов — немалая сумма даже для европейца. Видимо, решил устроить себе что-то вроде праздника. Может быть, сделать подарок на день рождения. Когда голодаешь, думаешь только о еде. И после окончания банкета понимаешь, кто ты есть на самом деле.

Что-то мелькнуло у Джонс в глазах. Я подумал, что пробился к ее скрытому буддизму. Тайка бы психанула и ушла, но здесь над всем довлела американская воля.

Спокойный вопрос:

— Вы никогда не спали с белой женщиной?

— Нет.

— А если бы спали, то уподобились бы той девственнице, которую изнасиловал проходимец?

— Ее не изнасиловали. Она знала, на что шла. И гордилась, что за нее дали такую высокую цену. Разумеется, Нонг почти все отослала семье. Вот как здесь понимают невинность.

— В Таиланде совершеннолетие наступает в восемнадцать лет. В Штатах такое действие квалифицировали бы как изнасилование. И насильник получил бы срок до двадцати лет.

Последовало долгое молчание. Атмосфера между нами накалилась, и я понял, каким был наивным. Никакого скрытого буддизма в агенте ФБР не обнаружилось — лишь холодная ярость от того, что не реализовалось желание и не удовлетворен аппетит: черт побери, нынче вечером в холодильнике не оказалось мороженого!

— Вы никогда не задумывались над тем, что вся ваша медитация не такое уж благо в искусстве расследования?

— Не понимаю.

— Наивность. То, что, откровенно говоря, непозволительно следователю. То, как вы смотрите на Уоррена и Брэдли и на то, что они сделали с Фатимой, русской проституткой и собирались сделать со многими другими юношами и девушками. Вы же полагаете, что это чисто западная модель поведения.

Выражение моего лица говорило: «Разумеется. Как же иначе?»

— Мол, такое экзистенциальное преступление без смысла, без мотива приобретения материальной выгоды — проявление характерного для Запада потворства своим низменным желаниям. Так? Вариация на тему человека, который изнасиловал вашу мать. Заплатим по счету. Я пригласила вас сюда с определенной целью — пусть это будет моментом истины для нас обоих.

Джонс даже не пыталась скрыть высокомерия, когда требовала счет. Она расплатилась золотой карточкой «Американ экспресс» и встала. Я семенил за ней, пока она обходила бассейн между громадными бугенвиллеями и кивающими на ветерке красными цветками гибискуса. Перед входом в «Бамбуковый бар», где играл знаменитый джаз, американка посмотрела на часы. Она попросила метрдотеля найти нам тихий столик у окна. Мы сели на плетеные стулья с шикарными подушками, кондиционер исправно охлаждал воздух, в коктейлях «Маргарита» звякал лед, на кромках широких рюмок с щедрыми порциями текилы белела соль. Мы успели на первый номер. Метрдотель объявил «несравненную, потрясающую, бесподобнейшую Черную Орхидею». Старичье с энтузиазмом захлопало в ладоши, маленький оркестрик сыграл пару тактов, и она вышла.

Песня, разумеется, «Черный дрозд», какая же еще? Немного старомодная, но полная грусти. Я никогда ее раньше не слышал. И совершенно не представлял, что Фатима способна петь женским голосом. Джонс наслаждалась выражением растерянности на моем лице.

— Недурна. Конечно, не профессионалка, и джаз за пределами США разочаровывает. Но, признаюсь, недурна.

Я понял, что от Джонс ускользают некоторые особенности голоса Фатимы. Назовем их сердечностью.

Нет, это не просто сердечность. Слова шли словно из самого сердца, когда оно разрывается на кусочки и эти кусочки растворяются во всепоглощающей тоске Вселенной.

Способность услышать это — единственная привилегия тех, кто лишился всего на свете.

— Согласен, — ответил я и пригубил «Маргариту». — Конечно, не то что в Штатах, но недурна.

— А теперь посмотрите налево. Только не поворачивайте голову.

— Я их уже заметил.