Читаем Бандит Ноубл Солт полностью

– Я никому не сказала. Меня не тошнило. Я даже сумела убедить себя, что это неправда. Я скрывала все целых пять месяцев. Тогда я как раз получила главную роль в «Кармен», в Опера Гарнье. Моя жизнь была полна тревоги и гнева – то, что нужно для роли. Я стала звездой, и Оливер был счастлив. На сцену я выходила в платье с пышной юбкой, с завышенной талией. Поначалу я почти не поправилась, но это был лишь вопрос времени. Костюмер обо всем рассказал Оливеру, а тот сообщил лорду Эшли, что я беременна.

Она замолчала, и он решил было, что больше ничего не узнает, что ему придется самому, по мере сил, заполнять пробелы. Он коснулся ее пальцев, по-прежнему цеплявшихся за его рубашку, погладил их, вынуждая расслабиться, выпустить ткань. Она так и сделала.

– Не знаю, чего Оливер хотел этим добиться. Я не вышла бы за него, а лорд Эшли никогда не женился бы на мне. Ведь я была уличной девчонкой. Циркачкой. Так что он расхохотался и сказал Оливеру, что ребенок не его. И Оливер уговорил меня отдать ребенка на усыновление. Но… когда Огастес родился, сразу стало ясно, что из-за его уродства его никто не усыновит. Что он, как и я, окажется в приюте, вот только ему там будет хуже, чем мне. Но я… полюбила его. Он был мой.

Она снова начала задыхаться, и он решил, что она вот-вот вырвется из его объятий. Тогда он принялся успокаивать ее, словно нервную лошадку, шикая, уговаривая, гладя:

– Тсс, Джейн, тсс. У нас есть время. У нас есть время, голубка. Все будет хорошо.

Она задышала ровнее, словно худшее уже осталось позади, хотя на самом деле это было не так. Совершенно не так.

– Я попросила Оливера жениться на мне. Чтобы у Огастеса были имя и дом. И обещала, что, если он мне поможет, я стану лучшим сопрано в мире. И лучшей в мире матерью. Мы с ним заключили договор. Он сумел удержать при себе свою звезду.

– Разве Оливер не хотел на вас жениться? Огастес сказал мне, что он вас любил.

– Я… не привлекала… Оливера. Он был много старше. Скорее он был мне отцом, хотя и не лучшим. Если он и любил меня, то ничего плотского в этой любви не было. Он любил мой голос. Любил музыку. И ему нравилось, что он всегда имел ко мне доступ.

– А Уэртог?

– Какое-то время он держался на расстоянии. Он много раз надолго исчезал. Но рано или поздно возвращался. Каждый раз, когда я получала новую роль, он снова был мною одержим. А Оливер делал вид, что ничего не замечает. Так было до самого конца. Думаю, перед смертью Оливер рассказал старой леди Туссейнт про Огастеса. Он болел, и совесть взяла верх. На поминках леди Туссейнт говорила с Огастесом. Поэтому я и решила, что она обо всем узнала. Но я в этом не уверена. А теперь и ее тоже нет. Она умерла четыре месяца назад.

Бутч выругался. Она снова вцепилась в его рубашку. Тогда он постарался последовать своему же совету и глубоко вдохнул, стараясь не утратить присутствие духа:

– Почему Оливер вас не защитил?

– Не знаю. Потому что Эшли – граф? Потому что Оливер не хотел лишиться его поддержки? Консерватория всегда стояла для него на первом месте.

У него не было слов. От беспомощности у него ревело в ушах, а руки тряслись, но Джейн все продолжала говорить:

– Я научилась предугадывать его появления и терпеть их. Мне нужно было растить ребенка. Он приходил не слишком часто…

Годами. Это длилось годами.

– Когда Оливер умер, я поклялась себе, что этого больше не будет. У меня уже были спланированы гастроли. Почти за все было заплачено. Лорд Эшли никогда не вмешивался в дела Консерватории. Она была делом жизни Оливера, хотя и существовала на деньги графа. Я думала, что после смерти Оливера Консерватория тоже погибнет. Большая часть моего заработка уходила на ее содержание, и потому меня не тревожило, что мои гастроли частично оплачены ею. Я сделала все, что только могла, чтобы подготовиться. Я думала, что, если уеду достаточно далеко, лорд Эшли оставит меня в покое. Отпустит меня. Найдет для своих игрищ другую женщину. Но в завещании его матери было что-то такое, что его очень огорчило. Три месяца назад он явился ко мне и потребовал, чтобы я с ним поговорила. После его ухода я сменила замки, но Люк продолжал его впускать. Я уволила Люка, перестала ему платить, но вместо меня ему начал платить граф, и Люк никуда не делся. Я терпела это лишь потому, что в доме был Огастес. Терпела и строила планы. Потом он исчез.

– Вы забеременели. Снова.

– Да. У меня случилась задержка. И я все поняла. А доктор Моро подтвердил.

– Доктор Моро? – ахнул он.

– Да. Он не болтун. И он много лет лечил Огастеса. Я знала, что доктор Моро ни о чем не расскажет лорду Эшли. Хотя Люк обо всем ему докладывал. Обо всех моих делах, обо всех, с кем я виделась.

Он вспомнил день, когда они снова встретились, вспомнил, какой встревоженной, какой отчаявшейся она ему показалась, и все кусочки мозаики словно встали по местам. Казалось, это было целую вечность тому назад.

– Но потом я встретила вас. Прямо там, в Париже. Вы стояли, сняв шляпу, и смотрели на меня так, словно услышали мои молитвы. И я решила… что, быть может, и это тоже переживу.