Читаем Балаустион полностью

Ион завершил абзац изящным завитком, подул на него, чтобы высушить чернила. Полюбовался немного ровными строчками текста — творением своих рук, — потом бережно скрутил свиток и аккуратно уложил его в деревянный футляр. Затем потушил лампу и, выполняя обещание, данное Гипносу, повалился в кровать и утонул в реке забвения, которую смертные именуют сном.

— Хо, Галиарт! — время, казалось, было не властно над мечником Поламахом: все те же гладкие, обтянутые смуглой кожей скулы, белозубая улыбка и блестящие острые глаза. — Приехал «поплясать» со старым Поламахом, отомстить за подзатыльники и плети, э?

— Упаси меня Зевс фехтовать с тобой, учитель! После каждого раза я целый месяц ощущаю такую ущербность, что едва сдерживаюсь, чтобы не оставить службу и не пойти в повара, — засмеялся сын наварха.

— Хе-хе, — ухмыльнулся мастер меча. — Сладкоречивый балаболка! Знаешь, как подольститься к неуклюжему и слепому старику!

— Леонтиск как-то сказал, что если бы он был хотя бы наполовину таким «неуклюжим и слепым», то немедленно отправился бы к гиппагретам и потребовал испытания. И через неделю был бы уже в Отряде!

Галиарт отнюдь не преувеличивал: в свои пятьдесят девять Поламах оставался одним из лучших мечников Лакедемона. Никто из молодых воинов, включая Пирра, не смог одолеть старого учителя в поединке. По крайней мере, Галиарт ни разу при подобном не присутствовал.

— В Триста не берут мягкозадых афинян! — отрезал старик. — У нас, хвала богам, пока еще хватает спартанцев.

— Кстати, как поживает наш больной?

— Да чего ему — лежит целый день в постельке, гоняет мух да вешает лапшу на уши Ариадне, моей младшенькой. Предлагал ему «поплясать» немного — отказывается. Рука, видите ли, у него болит! И-эх, клянусь наковальней Гефеста, сразу видно — афинянин, из кислого теста сделанный. Идем, идем в дом, — Поламах махнул рукой в сторону утопающих в кустарнике ворот и отправился вслед за гостем, не прекращая довольно улыбаться.

— Ариадна — это которая, учитель? — поинтересовался Галиарт, шагая к дому по дорожке, выложенной морскими голышами. — У тебя столько дочерей, что можно запутаться… Не та ли большеглазая лань, которая….

— Которую ты, мерзавец, учил целоваться — во-он за тем платаном? — ехидно поинтересовался старик. Галиарт попытался увернуться, но не успел — тяжелая затрещина достигла его затылка.

— Она самая, — как ни в чем ни бывало продолжал старый мечник. — Повелась с вашим проклятым племенем, и испортилась вконец. Работать не хочет, одни парни на уме. Теперь вот трется вокруг этого однорукого. Ну, я ему шепнул, что ежели он ее изнасилует и убьет, то я его за яйца к воротам прибью. Перед тем, как распилить пилой на небольшие кусочки.

— Учитель! — возмутился Галиарт.

— Шучу, шучу! — захихикал старик. Он и раньше любил поиздеваться, и с годами эта «милая» черта его характера только усилилась. Не исключено, что именно она сыграла злую роль в жизни мечника, не позволив ему ужиться с командирами элитных отрядов Спарты — Священной Моры и Трехсот, — в которых Поламах, по слухам, некоторое время служил. Впрочем, доподлинно ничего известно не было.

Дом учителя гопломахии Поламаха стоял на пологом склоне горы чуть в стороне от Амикл, крепкого спартанского поселка, что находился в десяти стадиях к югу от Спарты. Сюда, к своему участку земли и хозяйству, старый мечник удалился, когда ему надоело учить воспитанников агелы искусству владения клинком. И именно в дом Поламаха, верного друга царя Павсания, «спутники» царевича Пирра переправили раненого товарища вечером того же дня, как царь Эвдамид приказал передать афинянина в руки «правосудия».

Друга Галиарт нашел в квадратной, жарко натопленной по случаю холодного дня комнатке на женской половине дома. У постели Леонтиска сидела на стуле ладная девушка лет пятнадцати и жадно внимала его рассказу. Увидев Галиарта, она вскочила, опустила глаза, нервно поздоровалась и, покраснев, выскользнула из комнаты. Еще дитя, а не женщина.

— Галиарт, забери тебя демоны! — вскричал Леонтиск. — Три дня! Три дня тебя не было!

— Всего три дня, и ты уже соскучился? — усмехнулся Галиарт, падая на освобожденный Ариадной стул. Теплый после ее кругленькой попки.

— Издеваешься, гад? Я тут чуть с ума не сошел от тревоги! — Леонтиск и впрямь выглядел неважно: красные глаза, впалые щеки, заросшие щетиной. Повязка на руке, однако, была свежая и чистая.

— Терпи. Лучше мучаться от тревоги, чем на дыбе в подвале Агиадов, — хмыкнул Галиарт.

— Что, за мной… приходили?

— Приходили, — кивнул сын наварха. — Причем номарги, не какая-нибудь шваль. Других мы, может, и не впустили бы, а этих пришлось. Обошли весь дом, требовали подать тебя, потрясали царским указом. Царевич вышел к ним и спокойно так объяснил, что вчера, вернувшись с собрания, объяснил тебе суть дела, и ты тут же ушел. Куда, он не знает, а и знал бы — не сказал. Злые они были, как некормленые псы, но ушли несолоно хлебавши.

— Будут искать?