Читаем Багровые ковыли полностью

Он резко повернулся и ушел. В ресторане, садясь, поймал сообразительный, цепкий взгляд Степана.

– Что, Николай Григорьевич? Из-за меня? Вот говорил же я вам…

– Отставить, – тихо сказал Щукин. – Лучше что-нибудь про Ахиллеса…

Еще когда брали билеты на «Великого князя Константина Павловича», Степан просил полковника устроить его в третьем классе, в общей каюте: привычнее, мол, и дешевле. Но Щукин взял для него отдельную каюту во втором, где Степан маялся, воспринимая маленькое чистенькое помещение как камеру-одиночку. Он к такой обособленной жизни не привык.

И за столом мучился, поглядывал, кто как ест. Это ж не «тормозок» в шахте, когда кусок хлеба с салом скрипит на зубах угольной пылью, а кружка с молоком тут же покрывается черной пенкой.

– Ты, Степан, не смущайся, – сказал Щукин. – Как воевал, так и ешь. Смело. Тем более одна рука. Тебе прибор, видишь, справа положили. Привыкнешь!

Степан, решившись, принялся орудовать как бог на душу положит блестящими, начищенными серебряными вилками и ложками. Капитан сохранил их, пряча до времени у себя в сундуке. Несмотря что одной рукой, у Степана ловко получалось.

– Боюсь я к этой хорошей жизни приобвыкнуть, – признался бывший корниловец. – Обратный ход трудно будет дать в случае чего.

Щукин только улыбался. Его забавляло путешествие.

Пирей оказался суматошным и грязным портом, какой и сравнить нельзя было с черноморскими. Русских на берег не пустили: боялись болезней.

– Вот тебе и единоверцы! – ворчали на палубах. – Вот тебе и братья!

Пока капитан договаривался о погрузке угля, Щукин, сунув стоявшим у трапа двум солдатам-эвзонам в зеленых фесках и длинных, до колен, мундирах по пятидрахмовой монете, вышел на причал и вскоре отыскал офицера с тремя галунами на кепи – начальника стражи. Старше никого не было. Николай Григорьевич заговорил с ним на смеси ново– и древнегреческого. Офицер ответил ему на смеси русского и украинского: он был из дивизии генерала Манетаса, которая высадилась в Одессе, воевала с Красной Армией и, понеся потери, поспешила эвакуироваться на родину.

– Визы зробым, – сказал начальник стражи. – Были б гроши!

Через час все было устроено.

Когда они сходили на берег, началась загрузка угля. По трапу шли, шатаясь, неся на спине тяжелые корзины, худые, мускулистые отрепыши с головами, обмотанными тряпками. С них чернилами стекал пот. Зубы поблескивали в оскале напряжения.

– Вот, Николай Григорьевич, вы про Спарту рассказывали… Интересно! – Степан в восторге покрутил головой. – Но только так, если по душам, Николай Григорьевич… Проходит жизнь, получается красивая легенда. А жизнь-то не меняется. Вот уголек несут, это же, как вы говорили, илоты. А вон там… – Он указал на склоны горы Эгалеос, где виднелись сахарно-белые виллы, полуприкрытые кипарисами. – Там до сих пор эти… спартиады, так их!.. живут…

– Ну, что касается Афин, где мы с тобой находимся, то они дали образцы высочайшей демократии, – ответил Щукин. – А что на этой древней земле нищеты полно, так это точно.

Он взглянул на Таню. Ох, не хотел Николай Григорьевич никаких упоминаний о классовой борьбе. Он собирался показать дочери да заодно и Степану, с которым, он чувствовал, крепко связала его судьба, чудесную сказку. И поскорее забыть то, что они оставили в России. Забыть о тифах, сыпняках, брюшных и возвратных, о грязи, о паническом бегстве, о взаимной ненависти и крови.

Не получалось.

…Степан уже махал извозчику диковинной пролетки, украшенной синими и белыми помпонами, когда к Щукину, тяжело дыша, подбежал, снимая форменную фуражку, мальчишка-посыльный с «Константина Павловича».

– Ваше благородие, вас капитан пароходу дуже просют…

Седовласый капитан, в знак почтения, спустился с борта на причал. Он сам отдал Щукину только что полученную каблограмму[42]. Она была от врангелевского представителя в Стамбуле генерала Лукомского.

«Господин Студицкий просит по прибытии во Францию немедленно связаться с послом Маклаковым…»

Щукин задумался. Не оставят его в покое, нет, не оставят. Видно, его опыт и профессиональные знания понадобятся и во Франции. Не Маклакову, конечно. Маклаков, назначенный на должность посла во Франции еще Временным правительством, фигура номинальная. Постольку-поскольку… А вот «господин Студицкий» – один из псевдонимов генерала Климовича, начальника крымской разведки и контрразведки. С его просьбой нельзя не считаться.

И все же Щукин решил продолжать путешествие. Маклаков подождет.

Капитан приложил ладонь к козырьку фуражки.

– Счастливого путешествия. Извините, что получилось не вполне хорошо. Должен сказать, уважаю ваши взгляды.

Этот длиннолицый, повидавший виды моряк, видимо, считал, что Щукин сошел на берег из принципиальных соображений. Пускай…