Читаем Багратион полностью

- Kjeutzschockdonnerwetter! - произнес он сквозь зубы. - Sie sind ein famoser Schwerenother{55}! Завтра я пристрелю вас. Корнет, граф Лайминг мой секундант.

- Полковник Давыдов условится с вами, граф, о подробностях поединка, сказал Олферьев, повертываясь и надевая фуражку. - Мое почтенье, господа!

Секунданты пожали друг другу руки. В зале было тихо. Тесное кольцо любопытных окружало поссорившихся. Оно разомкнулось, пропуская Олферьева, но корнет не успел уйти. Навстречу ему спешил артиллерийский поручик в поношенном мундире с нитяным шарфом. Это был Травин.

- Господа, - громко говорил он, - свидетельствуюсь честью, что письмо, из-за коего ссора вышла, не кем иным, как прапорщиком пятого егерского полка Александром Раевским распускается. И копии все - руки его, что, надеюсь, и сам он при спросе не откажется подтвердить...

Давыдов шепнул Лаймингу:

- Мы, секунданты, считаем, что разъяснение господина поручика достаточно для уничтожения повода, послужившего к ссоре. При добром желании.

Фелич бурно запротестовал:

- Как можно, любезный Денис? После того что сказано и сделано было, неминуемо кровь пролиться должна! Кровь!

Давыдов топнул ногой.

- Фелич, уймись! Или я... Что за страсть мешаться! Травин подошел к барону и несколько раз помахал пальцем перед его носом.

- Что должно и чего не должно быть, знают без тебя, Бедуин! А вот на твоем месте я бы крепко обиделся на подполковника. Ведь он сейчас кричал на тебя, как на денщика!

- Гм! А тебе что за дело?

- Я говорю: надо обидеться.

- Обижайся, брат, коли охота. И отвяжись...

- Не кажется ли вам, господа, - засмеялся Травин, - что барон Фелич чрезвычайно необидчив и даже терпелив, как верблюд?

На лбу ротмистра грозно напружилась поперечная синяя жила.

- Эй, Травин! Я проучу тебя! Уж несколько дней, как ты...

- Несколько дней, как я ищу случая проучить тебя. А после того как ты подло объегорил сегодня прапорщика Полчангнова, это положительно необходимо. Итак, rendezvous{56} завтра утром, в Петербургском предместье, у моста, господин барон!

- Отлично, господин Травин! На чем вы деретесь?

- Разумеется, на пистолетах.

- А я - на шпагах.

- Врете! Вы будете драться на пистолетах... Травин уже не улыбался.

- Коли не так, я всажу тебе пулю в брюхо, подлец!

- А я заставлю тебя выйти на шпагах, прохвостина! Или отрублю твои уши...

Полчанинов и драгунский поручик в темно-зеленом колете пожимали друг другу руки. Они были секундантами. Вдруг двери залы с шумом распахнулись, и в них показалась величественная фигура генерала Ермолова, в кивере, с плац-майором и ординарцем позади. Алексей Петрович быстро и прямо шел к месту действия. Насупленное лицо его было сурово. В серых глазах плясал сердитый огонь.

- Экий стыд! - произнес он своим глубоким, проникавшим в душу голосом. - Цвет гвардии! Адъютанты главнокомандующих! Артиллерист - кость от кости мо" ей! Как будто надобно ссорами и поединками мрачить год великий, который вечно отечеству нашему памятен будет, тяжкий несчастиями, знаменитый блистательной славой грядущих побед наших в роды родов!

Он посмотрел на дуэлянтов. Они стояли, опустив го" ловы. Фелич хотел что-то сказать.

- Вы-то меня не удивили, - предупредил его Ермолов, - а прочим - стыд! Вы арестованы, господа! Шпаги - плац-майору!

Глава девятнадцатая

То, что полковник Толь, при невысоком штаб-офицерском чине своем, занимал должность генерал-квартирмейстера Первой армии и вместе с главнокомандующим и начальником штаба являлся основной пружиной ее действий, было необыкновенно. Объясняли это двояко. Одни видели секрет в изумительном трудолюбии и редких способностях Толя, другие - в особом отношении к нему генерала Барклая, который ни с кем не был дружен и никого не любил, а Толю выказывал доверие, походившее и на дружбу и на любовь. К исключительному положению полковника в армии все давно привыкли, кроме него самого. Толь был незнатен и небогат. Известно было, что отец его, живший в Нарве, терпит недостаток в необходимом. Именно о таких, как Толь, говорится: кузнец своего счастья. И от этого счастья у него кружилась голова. Неутомимый и деятельный, смелый и дельный, он был вместе с тем и вспыльчив, и упрям, и горд, и надменен. У него была манера говорить отрывисто, короткими, решительными фразами. Случалось ему покрикивать и на генералов. Однако за этой резкой и неподатливой деловитостью прятались и тонкий расчет поступков, и неблагородная хитрость.

До последнего времени бескорыстное покровительство Барклая охотно принималось Толем. И он платил за него главнокомандующему неусыпным трудом. Но здесь, в Смоленске, полковник впервые почувствовал неприятную сторону своих отношений с Барклаем. Произошло это в тот день, когда в главную квартиру Первой армии прискакал государев флигель-адъютант с высочайшим повелением министру: немедленно переходить к решительным действиям, защищая Смоленск соединенными силами обеих армий. Повеление это ставило Барклая в крайне затруднительное и невыгодное положение. Вместе с ним в такое же точно положение попадал и Толь.