Со своим уставом в чужой монастырь надо соваться думаючи. Ду-ма-ю-чи.

А оливье жалко. И мясо тоже. И пирожки. Хотя они, если честно, так себе вышли. Тесто почти не подошло. Турецкое тесто. Что с него взять?

— 16 —

Дочка соседки (старше меня лет на семь) выходила замуж.

По большой любви, которая началась еще со школы, выдержала испытания жениховской армией и невестиным дипломом учительницы младших классов… и вот наконец увенчивалась тем, чем и должна. Законным браком.

«Ужас, ужас, как он, бедный, жить с ней будет?» — шептались все вовлеченные и интересующиеся. «Бросит через год максимум», — безапелляционно отвечали другие вовлеченные.

Первые вовлеченные кивали и закатывали к небесям глаза.

Вопрос про «как будет жить?» являлся риторическим. Всем было понятно, что никак. Самые опытные давали этому браку максимум год. Самые добрые — три.

Я была девицей юной и доброй. Поэтому тоже склонялась к трем годам. К тому же, мне нравилась эта красивая невеста Юля и этот красивый жених Александр, и то, как они целовались под фонарем у подъезда.

Поэтому три.

«Жалко девчонку, конечно. Но его можно понять. Он здоровый красивый мужик, ему разве это ВСЕ надо? Бросит… Не выдержит и бросит. Ни один мужик такое не выдержит. Иначе он не мужик».

* * *

Ну. Достаточно нагнела я вам тут?

Аллергия у нее была. Страшная аллергия на любые моющие средства. На соду, мыло, порошки, шампуни.

Она волосы чуть ли не золой мыла.

И то не сама, а мама ей мыла… ну и жених (как потом выяснилось).

А посуду помыть, постирать, полы там… или еще что. Нет. Не могла. Шкура слезала с нее. Лохмотьями.

Принцесса на горошине — белоручка.

Понятно, что «какой мужик будет с такой жить»… Это, конечно, не история о бесплодии, но где-то сильно рядом.

А то и похуже. Потому что такая жена унижает мужчину ежедневно. Ежедневно его делает «бабой».

Нет. Не бросил Саша Юлю. И первый десяток лет он исправно мыл, отмывал, протирал, замачивал и стирал. И за ней, и за их общими детьми. Дальше я просто не знаю. Утерялись все контакты. Думаю, что все у них хорошо.

Но я помню эту забавную историю и всехную вокруг (и мою тоже) печальную уверенность, что такой брак обречен. Потому что в нем женщина — не женщина, а чорд знает что вообще. А кому она нужна, когда она не женщина? Ни-ко-му.

— 17 —

Айфер

Это хорошая история. Это история грустная. Это история о милой турецкой девушке Айфер и о безымянном черноглазом юноше. Итак… Жила-была девушка Айфер. Жила она на пятом этаже моего дома и частенько забегала по выходным на второй — в мою квартирку с видом на невыносимо бесконечный Босфор. Айфер скидывала шлепки возле двери и мышкой проскальзывала в салон.

Надо сказать, что у ортодоксальных (запомните это слово, оно еще встретится не раз) турок нет гостиной в нашем — полуевропейском — понимании. Есть салон — эдакая комнатка, либо холл, либо что там у вас в доме имеется, где по вечерам собирается семья, где ставится обеденный стол, где возле телевизора сбиваются в стайки чьи-то дети. Там пьют чай и разговаривают «за жизнь».

Есть еще гостевая комната. Не гостиная, именно гостевая комната, в которую стягивают всю более-менее приличную мебель, расстилают ковры, и где в высокой горке с завитушками поблескивают гранями хрустальные стаканчики для того же чая. Гостевую содержат в идеальном порядке и открывают исключительно в целях почетного гостевания. О! Если вас запустили в «гостевую» — гордитесь. Вы важный человек! Вас уважают, вашим вниманием дорожат, вам хотят продемонстрировать семейное благополучие и проч. и проч. У меня, как у всякой порядочной ортодоксальной турчанки, имелась подобная коврово-бархатная цитадель. Но Айфер, будучи, во-первых, моей поднадоевшей соседкой, во-вторых, девицей юной и незамужней, претендовать на почетное гостевание не смела. Нет. Она шлепала шерстяными носками по плитке салона и забиралась с ногами на диван, затянутый в чехол — хранитель белой обивки.

— Лале абла, — журчала она на плохом турецком (родом моя подружка была из Анадолу, и от Стамбульского ее говорок отличался как… ну как, к примеру… да нет… у этих по-русски выходит куда лучше), — я не помешаю? Я посижу тут немножко.

— Сиди, сиди, дочка, — кивала я в ответ, матерясь про себя. Дочка (а все, что не замужем и моложе меня на пять лет, попадало под это определение) имела обыкновение замирать на ситцевых маках дивана часов по шесть, уперто тыча иглой в пяльцы, расшивая гладью уголки махровых полотенец и вздыхая.

Мы не разговаривали. О чем? Ну, скажите, о чем я — веселая москвичка с недурным стажем шатания по арбатским барам и классическим университетским образованием — могла поболтать с двадцатилетней девицей из Анатолийской деревушки? Правильно — ни о чем! Поэтому приходилось молчать. Я сидела за стареньким «пентюхом», набивая очередной перевод, а Айфер вздыхала без какой-либо просчитываемой периодичности.