Читаем Бабочка полностью

— Большинство надзирателей, которые проводят обыски — арабы. У человека, который считается опасным, они никогда не находят оружие.

— Увидимся в лагере.

Мы здесь уже три дня, и большую часть времени я провожу у постели Кложе. Его состояние ухудшается, и он помещен в отдельную палату, где лежит еще один тяжелобольной. Шатель пичкает его морфием и боится, что Кложе не переживет четвертую ночь.

В палате тридцать кроватей, посреди палаты — проход шириной в три метра. Освешают палату две керосиновые лампы. Матурет подходит ко мне и говорит, что в палате играют в покер. Я подхожу к картежникам. Их четверо.

— Можно присоединиться к вам?

— Садись. В банке минимум сто франков. Для игры необходимы три кассы, то есть триста франков. Вот тебе жетоны на триста франков.

Я даю Матурету двести франков на хранение. Парижанин Дюпон, говорит:

— Мы играем по английской системе, без джокера. Ты с этой системой знаком?

— Да.

— Дели карты.

Эти люди играют с невероятной скоростью. Если ставка делается недостаточно быстро, то ведущий провозглашает: «Ставка с опозданием», и ее нельзя поднимать. Я открываю новый для себя сорт заключенных: картежников. Они живут игрой и ради игры. Ничто другое их не интересует. Они забывают и кто они, и что их ждет. Их интересует одно: игра.

Мы играли всю ночь. Я выиграл тысячу триста франков. Пауло просит одолжить ему двести франков. Это даст ему возможность продолжить игру в белот.

— Возьми триста, — говорю я ему. — Выигрыш поделим пополам.

— Спасибо, Бабочка. Ты и вправду такой, каким тебя описывали. Будем друзьями.

Он протягивает мне руку и уходит, сияя от счастья. Кложе умер сегодня утром. Вчера он просил Шателя не давать ему морфий:

— Я хочу умереть, сидя на кровати, рядом с моими друзьями.

Наш друг умер у нас на руках. Я закрыл его веки. Матурет стонал:

— Не стало нашего друга. Мы бросили его акулам.

Я застыл от ужаса, услышав это «бросили его акулам». Действительно, на островах нет кладбища. Умершего заключенного бросают в море в 6 часов вечера. Для этой цели выбрали пролив между Сен-Жозефом и Королевским островом, который кишмя кишит акулами.

Смерть друга делает для меня больницу невыносимой.

Я сообщаю Деге, что послезавтра выхожу из больницы, и он пересылает мне записку: «Попроси Шателя дать тебе пятнадцать дней отдыха в лагере, и ты сможешь выбрать работу на свой вкус».

Когда я выхожу из больницы, меня отводят в здание управления к майору Берра.

— Бабочка, — говорит он мне, — я хочу поговорить с тобой перед тем, как ты отправишься в лагерь. У тебя тут есть друг, мой бухгалтер Деге. Он утверждает, что мы получили из Франции неправильные сведения о тебе, что ты не совершил преступления, и потому естественен твой постоянный бунт. Должен сказать, что я с ним не согласен. Меня интересует теперь одно: каково твое теперешнее душевное состояние?

— Прежде, чем я отвечу на ваш вопрос, не могли бы вы сказать, какие сведения обо мне имеются в моей папке?

— Смотри сам, — говорит он, протягивая мне желтую картонную папку, в которой я обнаруживаю следующие записи:

Распределитель в Каннах: заключенный неисправим. Подозревается в подготовке восстания. Держать под постоянным контролем.

Сен-Мартин-де-Ре: дисциплинирован, влияет на других заключенных. Попытается бежать из любого места.

Сен-Лорин-де-Марони: осуществил нападение на троих надзирателей и сторожа, чтобы бежать из больницы. Возвращен Колумбией. В заключении вел себя хорошо. Получил легкое наказание — два года изолятора.

Изолятор Сен-Жозеф: хорошее поведение вплоть до освобождения.

— И все же, Бабочка, — говорит комендант — я не могу быть уверен в том, что ты будешь сидеть здесь, как пенсионер. Хочешь заключить со мной договор?

— Почему бы и нет? Это зависит от того, какой договор?