Читаем Бабочка полностью

Ни надзиратели, ни сторожа-арабы мне не отвечают. Открывают дверь, и я вхожу в комнату.

— Ничего не видно. Почему всего одна лампа вместо трех?

— Пэпи, иди сюда, — тянет меня Гранде за рукав.

В зале тихо. Видно, должно произойти (или уже произошло) что-то серьезное.

— Этой ночью он тебе не понадобится.

— Почему?

— Армянин и его друг в уборной.

— Что они там делают?

— Они мертвы.

— Кто их ликвидировал?

— Я.

— Быстро сделано. А что с остальными?

— В их группе осталось четверо. Пауло дал мне слово, что они не тронутся с места, пока не выяснится, согласен ли ты, чтобы дело на этом закончилось.

— Дай мне нож.

— Вот, возьми мой. Я остаюсь в этом углу. Иди, поговори с ними.

Я подхожу к группе. Глаза привыкли к тусклому свету, и мне удается разглядеть четверых, которые сидят у своих гамаков, прижавшись друг к другу.

— Пауло, ты хотел со мной поговорить?

— Да.

— Наедине или при твоих друзьях? Что тебе угодно?

Из осторожности я оставляю между собой и ними расстояние в полтора метра. В левом рукаве у меня раскрытый нож, рукоятка в ладони.

— Я хотел тебе сказать, что, по-моему, вы уже отомстили за своего друга. Ты потерял своего лучшего друга, мы потеряли двоих. На этом, наверное, можно кончить дело. Что скажешь?

— Предлагаю договориться о том, чтобы обе группы не действовали восемь дней. За это время увидим, что нам делать. Договорились?

— Договорились.

Я ухожу.

— Ну, что они тебе сказали?

— Они думают, что мы уже достаточно отомстили за Матье.

— Нет, — сказал Глиани.

Гранде ничего не сказал. Жан Кастелли и Луи Гравон согласны с перемирием.

— А ты, Пэпи?

— Я предложил им восемь дней ничего не предпринимать и дал слово, что никто из нас не тронется с места.

— Ты не хочешь отомстить за смерть Матье? — спрашивает Глиани.

— Парень, смерть Матье отомщена. Двое умерли. Для чего убивать остальных?

— Может быть, и они замешаны? Это надо проверить.

— Спокойной ночи вам всем. Прошу прощения, но я пойду спать, если сумею уснуть.

Мне необходимо остаться наедине с собой, и я растягиваюсь в гамаке.

Не было серьезного повода для дикой и нелепой смерти моего друга. Армянин убил его за то, что Матье заставил уплатить его сто семьдесят франков. Этот болван чувствовал себя униженным оттого, что ему пришлось отдавать долг на глазах у тридцати или сорока других картежников. Он сидел между Матье и Гранде и был вынужден подчиниться.

Да, это было для меня сильным ударом. Одно утешает: убийцы прожили всего несколько часов после своего подлого преступления. Но это, к сожалению, слабое утешение.

Глаза у меня закрыты, и я вижу красно-фиолетовые блики садящегося солнца, которое освещает своим последним лучом дьявольскую картину: труп с оторванными руками приближается к лодке… Колокол и в самом деле приглашает акул, и эти сволочи знают, что колокольный звон означает для них очередное пиршество.

Бедный друг. Я не могу больше. Нет! Нет! Нет! Пусть акулы сожрут меня, но живым, на пути к свободе, без мешков из-под муки, без камней, без веревки и без зрителей.

Кончено. Кончено. Не будет больше запланированных побегов. Чертов остров, два мешка с кокосовыми орехами и… отдаться на милость Божью.

— Пэпи, ты спишь?

— Нет.

— Хочешь немного кофе?

— Давай.

Я усаживаюсь на гамаке и беру чашку, кофе и сигарету, которые протягивает мне Гранде.

— Который час?

— Час ночи. Я начал сторожить в полночь, но видел, что ты ворочаешься, и подумал, что тебе не спится.

— Ты прав. Смерть Матье сильно подействовала на меня, но его погребение… Знаешь, это было просто ужасно.

— Не рассказывай мне ничего, Пэпи, я себе все представляю. Тебе не надо было при этом присутствовать.

— Я думал, что рассказ о колоколе — пустая болтовня. Кроме того, я не верил, что акулам удастся справиться с железной проволокой. Бедный Матье, всю жизнь передо мной будет стоять эта страшная картина. А как тебе удалось так быстро справиться с армянином и Беззаботным?

— Я работал на другом конце острова и совершенно случайно узнал об убийстве Матье. Я не стал возвращаться в лагерь, а отправился якобы ремонтировать замок. В лагерь я вернулся в 5 часов с полой трубой, в которую был засунут кинжал с двумя лезвиями. Стражник спросил меня, что это, и я ответил, что сломался деревянный шест моего гамака, и я хочу заменить его железной трубой. Трубу я оставил в душевой. Стемнело. Я укрепил кинжал на конце трубы. Армянин и Беззаботный стояли у своих гамаков, а Пауло несколько позади. Ты ведь знаешь, Жан Кастелли и Луи Гравон — смелые ребята, но они немолоды и недостаточно проворливы для такого дела.