Читаем Бабочка полностью

Карбонери подходит к Селье, носком ботинка притрагивается к его голове, а потом говорит два слова по-корсикански. Я понимаю значение этих слов: «Он мертв». Надзиратель говорит мне:

— Дай мне свой нож, малыш.

Я подаю ему нож, он всовывает пистолет в кобуру, подходит к железной двери и стучит. Тюремщик открывает дверь, и он говорит ему:

— Пришли носильщиков подобрать мертвого.

— А кто умер? — спрашивает тюремщик.

— Бебер Селье.

— А! А я думал — Бабочка.

Нас возвращают в карцер. Встреча отложена. Перед входом в коридор Карбонери говорит мне:

— Несчастный мой Бабочка, на этот раз ты попался.

— Да, но я жив, а он мертв.

Тюремщик возвращается, медленно открывает дверь и говорит мне:

— Стучи в дверь, и я скажу, что ты ранен. Он ударил первым, я видел.

И он снова закрывает дверь.

Надзиратели-корсиканцы великолепны: они либо законченные звери, либо бесконечные добряки — середины не бывает. Я стучу в дверь и кричу:

— Я ранен, я хочу, чтобы меня перевязали в больнице! Тюремщик возвращается с главным надзирателем дисциплинарного отдела:

— Что с тобой? Чего ты шумишь?

— Я ранен, командир.

— А! Ты ранен? А я думал, что он до тебя не дотронулся.

— У меня перерезана мышца правой руки.

— Откройте, — говорит второй тюремщик.

Дверь открывается, и я выхожу.

— Да, мышца действительно здорово перерезана. Наденьте ему наручники и отведите в больницу. Ни в коем случае не оставляйте его там. Сразу после перевязки возвратите сюда.

Мы выходим и встречаем коменданта с еще десятью тюремщиками. Надзиратель мастерской говорит мне:

— Убийца!

Меня опережает комендант:

— Замолчите, надзиратель Бруэ. Бабочка подвергся нападению.

— Не может быть, — говорит Бруэ.

— Я видел это собственными глазами и буду свидетелем, — говорит Антартаглия, — а корсиканцы, господин Бруэ, никогда не лгут.

В больнице Шатель посылает за врачом. Тот накладывает швы даже без местного наркоза, а потом, не говоря ни слова, накладывает восемь скоб. Я даю ему работать, не жалуясь на боль. В конце концов, он говорит:

— Я не мог сделать тебе местное обезболивание, у нас нет достаточного количества уколов.

Потом добавляет:

— То, что ты сделал — нехорошо.

— О, что ты понимаешь! Он и так долго не протянул бы со своим абсцессом печени.

Мой неожиданный ответ заставляет его замолчать. Следствие продолжается. Неучастие Бурсе доказывается окончательно. Соглашаются, что он подвергся шантажу, и я подкрепляю это мнение. Нет и доказательств участия Нарри и Кенье. Остаемся мы с Карбонери. С Карбонери снимается обвинение в краже и укрытии государственного имущества, а остается лишь обвинение в соучастии в побеге. Он получит не более шести месяцев. Что касается меня, то дела усложняются. Несмотря на все показания в мою пользу, ответственный за следствие не согласен принять версию о самозащите. Деге видел мое дело и, по его мнению, меня не смогут приговорить к смерти, так как я ранен. Обвинение опирается и еще на один факт: оба араба утверждают, что нож первым вытащил я.

Следствие закончено. Меня должны повезти в Сен-Жозеф на суд. Я беспрерывно курю. Комендант и надзиратели, кроме следователя и надзирателя мастерской, не проявляют ко мне враждебности. Они дружелюбно разговаривают со мной и дают табак.

Сегодня вторник, а в четверг я отплываю. В среду утром, когда я нахожусь во дворе, меня подзывает к себе комендант и говорит:

— Идем со мной.

Я выхожу с ним без сопровождения. Спрашиваю, куда мы идем, но он, не отвечая, спускается по тропе, которая ведет к его дому. По дороге он сам мне говорит:

— Жена хочет тебя видеть перед отплытием. Мне не хотелось ее огорчить, приведя тебя с вооруженным надзирателем. Надеюсь, ты будешь вести себя хорошо.

— Конечно, комендант.

Подходим к его дому.

— Жюльет, я привел, как обещал, твоего протеже. Он должен вернуться до обеда. В твоем распоряжении примерно час.

Жюльет подходит ко мне, кладет мне руку на плечо и смотрит прямо в глаза. В ее черных блестящих глазах стоят слезы.

— Ты сумасшедший, мой друг. Скажи ты мне, что хочешь бежать, я бы наверняка могла тебе помочь. Я просила мужа помочь тебе, и он говорит, что, к сожалению, это от него не зависит. Я позвала тебя, чтобы увидеть, как ты выглядишь, и отблагодарить тебя за рыбу, которую ты с такой щедростью давал мне на протяжении стольких месяцев. Вот тысяча франков, — это все, что я могу тебе дать. Мне жаль, что не могу дать больше.

— Послушай, госпожа, мне не нужны деньги. Это все испортит. Не настаивай на этом.

— Как хочешь, — говорит она. — Немного легкого пастиса?

На протяжении целого часа я слушаю добрые слова, которые не жалеет для меня эта прекрасная женщина. Она считает, что меня оправдают по обвинению в убийстве этой сволочи и что за все остальное я получу от восемнадцати месяцев до двух лет. На прощание она долго пожимала мне руку.

— До свидания, и успеха тебе, — сказала Жюльет и разрыдалась.

Комендант возвращает меня в камеру. По дороге я говорю ему:

— Комендант, твоя жена — самая прекрасная женщина в мире.

— Я знаю, Бабочка, она не создана для этой жестокой жизни. Но что делать? Через четыре года я выйду на пенсию.