Читаем Бабье царство полностью

— Только не через немца, ему я все отплакала Может, я через сеноуборочную плакать буду — дюже гадко мы робим…

Знакомый, прерывистый, тошный подвыв обернулся осветительной ракетой, повисшей над деревней и со страшной отчетливостью озарившей все дома, палисадники, плетни, складки грязи вдоль улицы, фигуры и лица людей.

— Сергеевна! — заорала Петровна — Колоти в рельсу! Вишь, свету сколько! Айда до клеверища!

* * *

…Поле. Бабы ворошат граблями тяжелое клеверное сено. Гудят самолеты, скидывают ракеты — будто долгие свечи горят над полем. В их свете, по-русалочьи зеленые, движутся бабы. Красиво, страшно и сказочно вершится этот простой труд посреди войны.

Но вот одна ракета вспыхнула над самыми головами работающих, замерли грабли в руках женщин. Петровна задрала голову кверху.

— Спасибо, господа фрицы, нам работать светлей!.. — заорала во все горло. — Дуняша, запевай!..

Дуняша запевает маленьким чистым голосом. Родившийся в ее горле звук вначале кажется непрочным, слабым, готовым вот-вот умереть в грохоте наводнившей мир злобы. Но он не умирает — в него вплетаются другие женские голоса, и песня живет под небом, озаренным нечистым светом, на бедной измученной земле…

* * *

…Утро. Бабы работают в поле. Подъезжает на велосипеде девчонка-почтальон. Бабы со всех ног кидаются к ней.

Первой подбежала Софья, взяла письмо, развернула и, закричав дурным голосом, ничком повалилась на землю.

— Неужто похоронку получила? — зашептались женщины.

Комариха наклонилась к Софье, старыми, цепкими руками повернула ее за плечи.

— Сонь, Сонь, ты чего?

— Ранили!.. Васятку моего ранили!.. — рыдая ответила Софья.

— Тьфу на тебя! Зазря испугала. Не убили, и ладно.

— В госпиталь его свезли! — надрывалась Софья. — Полево-о-ой!

— Так это же хорошо, дура! Вон Матвей Крыченков в госпитале лежит, Жан Петриченков из госпиталей не вылазит.

Все женщины, кроме Комарихи, оставили Софью и окружили почтальона. Не из душевной черствости, а потому, что одно лишь было страшно в те лихие дни: похоронная. А ранен — что же, отлежится, крепче станет.

— Анна Сергеевна, держите!.. Матрена Иванна, держите!.. — Девчонка огляделась, нашла Настеху, и что-то лукавое появилось в ее взгляде.

Она увидела, как мучительно и безнадежно ждет письма Настеха.

— Настеха, пляши!

— Вот еще! — из остатков гордости независимо ответила Настеха.

— Пляши, Настеха, а то не дам письма. — Девчонка помахала солдатским треугольничком.

— Нечего дурочку строить! — Настеха попыталась вырвать письмо, но девчонка успела схоронить его за пазуху.

— Не дам!..

И Настехе почудилось, что она впрямь никогда не получит письма. У нее вскипели слезы. Злясь на себя, на свою зависимость от случайного мальчишки-танкиста, Настеха несколько раз притопнула ногами.

— Нешто так пляшут? — презрительно сказала девчонка, но письмо отдала — Вот Петровна покажет, как надо плясать.

Надежда Петровна вспыхнула и, взяв треугольничек, стала приплясывать, помахивая им, будто платочком. Ее массивное тело полно скрытой грации и неожиданной легкости. Облилось румянцем помолодевшее лицо, заиграли густые брови. Женщины невольно залюбовались своей председательницей. Не прекращая пляски, Петровна развернула треугольничек.

Запрокинулся простор в глазах Надежды Петровны. Машинально она продолжала плясать, но ей кажется, что это отплясывают вокруг нее какой-то дикий пляс поле, лесной окоем, облака и солнце.

— Надь!.. Надь!.. — встревоженный голос Анны Сергеевны привел ее в чувство. — Надь, что с тобой?

— Ничего.

— Как ничего? У тебя лицо серое. Беда, что ль, какая?.. Матвею хуже?..

Надежда Петровна поглядела на свою подругу, на притихших женщин. Конечно, хорошо и сладко повалиться по софьиному лицом в траву, закричать в голос, чтоб облегчилось сердце, хорошо отдаться на поруки чужой жалости.

— Да нет… куда ж лучше… — сказала она: с короткой усмешкой.

— Не врешь? — допытывалась Анна Сергеевна. — Ты на себя не похожа.

— Тяжело плясать-то на старости лет, — сказала Петровна. — Ну, пошли, бабы, хватит посидухи разводить.

* * *

…Прекрасное летнее утро полно цветения, тепла, солнечного блеска. У колодца-журавля чернявый парень допризывного возраста поливает себе на голову из ведерка. Он ежится от холода, фыркает, даже поскуливает, но, опорожнив одно ведро, тут же вытягивает другое и опять льет себе на голову.

— Чего даром воду льешь? — спросил его подошедший средних лет человек в военной форме без погон и в стоптанных сапогах.

— Башка гудит, цельную ночь гуляли, — сиповато, но с гордостью отозвался парень.

— С каких таких радостей?

— Петровну в партию приняли, — пояснил парень и опрокинул на себя третье ведро.

— Понятно, — сказал человек и двинулся дальше.