Читаем Бабаев полностью

Бабаев не описал своей жизни в дневнике, не осталось тайного яда, посмертных расчетов, камешков, летящих в висок, муравьиных усилий противостоять смерти – на лекциях все сказал, осталась пригоршня заметок-заготовок среди стружек на полу мастерской, готовых в дело, я их раскладывал, но мало их, даже куклу не сложишь:

«Идеалисты порядка, точно так же, как романтики бунта, целят, а все невпопад».

«Увы, революции свершаются, не спросясь Герцена, а порядок торжествует без ведома Леонтьева».

«Если человек говорит: „Я здесь стою и не могу иначе“, не мешает все же убедиться, что стоит он на „платформе“, а не на „эскалаторе“. Иначе вы рискуете в следующее мгновение не застать его там, где он только что стоял».

«Каждое художественное произведение именно потому и является художественным, что оно уникально. Благодаря этому и сам художник получает черты загадочности».

«Тот, кто сказал однажды: „Я обещаю вам сады“, – должен был впоследствии сказать: „Я жалею, что жил на земле“. Обещание непомерного счастья приводит к признанию непомерного отчаяния».

«Сюжет – это прежде всего нарушение ритма, последовательности, соответствия. „Шел в комнату – попал в другую“ – вот что такое сюжет».

«Для любви и ненависти нужна большая близость. Далекие друг от друга люди редко по-настоящему любят или ненавидят друг друга. Поэтому искание любви заключает в себе известную долю риска: можно напороться на ненависть».

«Главное лицо, к которому обращается религия, есть скорбящий. Христос его исцелил; Будда даровал ему покой (небытия). Отрицая религию, мы отрицаем скорбящего. Мы говорим: „Нет скорбящего“ или „скорбящего не должно быть. А он есть“».

«Голоса учеников интонационно выравниваются на уроке. Но на перемене натура берет свое».

«Три книги, которые хотелось бы иметь с собою всюду! – кто только не задумывался над этим. „На острове, – пишет Дидро, – я хотел бы иметь три книги: Гомера, Библию и Кларису Гарлоу… Первые две книги остаются неизменными; что касается третьей, то по ней узнают век, характер и стиль“».

«Во всякой редакции есть свой „левша“, который так умеет „подковать блоху“, что она перестает „прыгать“».

«Письмо должно попасть в самое сердце. Если же все недолет и перелет, то переписка, как беспорядочная стрельба, оглушает и постепенно выдыхается».

«Все великое, земное разлетается как дым…»

И до сих пор мы еще узнаем «великое, земное» издалека потому, что там клубится дым.

Я задумался – какую щепочку положить последней, но ни одна не хочет быть большим, чем есть, не хочет в землю фундаментом, ткну наугад, вот эту:

«Все понять – значит все простить; но в том-то и дело, что всего понять невозможно».