Читаем Азбука полностью

На протяжении жизни мне довелось наблюдать, как менялось отношение общества к этому слову. Сначала всем было ясно, что алхимия — всего лишь донаучная химия, то есть дисциплина тех времен, когда граница между магией и наукой была еще размытой. Затем ученые, занимавшиеся XVII веком — столетием алхимии — и задававшиеся вопросом, что, собственно, означала надежда найти философский камень и получить золото, открыли духовный аспект алхимических опытов и их связь с герметической традицией. После этого началась эпоха уважения к символам и архетипам, чему немало способствовали Карл Юнг, а вероятно, и Мирча Элиаде, и многие другие. Во всяком случае, лаборатория алхимика перестала быть только лишь местом, где стоят диковинные реторты, перегонные кубы и мехи, поддерживающие огонь, ибо там совершалась трансмутация (излюбленное слово, означающее превращение одного элемента в другой) высшего порядка. Иными словами, понятие духовной алхимии, известное в кругах герметистов XVII века, обрело былую ценность.

Мое жизненное приключение можно описать так. Неоперившийся, плохо образованный провинциал, я получил незаслуженное право войти в лабораторию алхимика[43] и много лет сидел там в уголке, наблюдая и думая. А когда вышел оттуда в большой мир, выяснилось, что многому научился.

Альхимович, Чеслав

Мы учились в одном классе Виленской гимназии Сигизмунда Августа — кажется, все восемь лет. В один прекрасный момент я его возненавидел. Причиной моих школьных ненавистей (например, к братьям-близнецам Кампф), видимо, было нечто вроде зависти. Скажем, длинноногий, смуглый, хорошо игравший в баскетбол Альхимович мог раздражать пухлого меня. Так или иначе, дело дошло до кулачного поединка в кругу обменивавшихся замечаниями болельщиков. Мы вместе сдавали выпускные экзамены, потом я потерял его из виду. Кажется, он учился в ГТШ, варшавской Главной торговой школе, а потом работал в банке в Вильно. АК[44] и тюрьмы в России, после возвращения — чиновник в Варшаве, один из сигизмундовцев, подписавшихся в годовщину выпускного на открытках, отправленных нам, калифорнийским товарищам — Стасю Ковнацкому[45] и мне. Альхимович давно умер, да и Стася уже нет в живых.

Амальрик, Андрей

Пожалуй, самым непостижимым событием двадцатого века стал распад государства, которое само себя именовало СССР, а во внешнем мире называлось the Soviet Union, или L’Union Soviétique. Астрономические суммы, тратившиеся на самую многочисленную в мире политическую полицию, позволили ей стать силой, в чьем распоряжении были миллионы доносчиков и сеть лагерей рабского труда на просторах Евразии. Щедро финансировалась пропагандистская и шпионская деятельность за границей, благодаря чему иностранцы не знали правды о системе. Казалось, дорогостоящая машина террора и его маскировка гуманными лозунгами гарантируют незыблемость империи. Ее победы на полях сражений Второй мировой войны и участие в разделе Европы свидетельствовали о внутренней стабильности и порождали у населения вновь захваченных стран фаталистические настроения. Правда, с течением времени на монолите начали появляться трещины, однако оптимисты, замечавшие признаки разложения, навлекали на себя обвинение в том, что принимают желаемое за действительное.

Я принадлежал к числу умеренных оптимистов, то есть ожидал перемен. Во всяком случае, продолжительное господство Москвы над нашими странами казалось мне маловероятным. Перемены должны были произойти, но не при моей жизни. Кажется, Ежи Гедройц[46], ссылавшийся на конец британской и французской империй, был гораздо более уверен в крахе СССР, но и он не называл никаких дат. Я знал только двух людей, утверждавших, что империя распадется, причем не в отдаленном будущем, а сейчас — через десять, самое большее пятнадцать лет.