Читаем Ayens 23 полностью

ЦР от наркозависимости в городке один, бетонный забор прямо в центре. За забором по ту сторону — дети власть имущих, авторитетов, укатанные маленькие шлюшки — все, кто был вместе и по эту сторону. Недавно в городе, рассказывают, случай был: один вор открыл ночной клуб, туда повадился его сынок, ну и подсел, как водится. Отец застрелил своей рукой. Никто не хочет копаться в дерьме, даже если это дерьмо твоего собственного ребенка.

Центр города после полуночи в запустении; так, редкие огоньки, отблеск фар — пересеклись чьи-то ночи, окна, погруженные в беспомощность. Я внизу, под чьим-то окном, и мне не спится в эту ночь, ночь с отключенной громкостью, и что бы сейчас не произошло со мною — никого это не потревожит. Люди во сне, как, впрочем, и днем, бодрствуя, легко забывают о тех, кто рядом.

— Я за Олей заеду, пожалуй, — Арсен закуривает еще одну, приглаживает волосы, косится на часы. Часы у него так себе еще, клубного разлива, разве что малолеток удивить… — а ты пока столик займешь, освоишься.

Я решил, что чем позже увижу эту Олю, тем для меня лучше, прихватил зажигалку и вышел под дождь. Думалось почему-то о прошлом, о смертях, которые от тяжести времени уже не болели, так — ныли после третьей рюмки, как шрамы от забытых дворовых драк поутру. Думалось — и рядом с этими мыслями таким нелепо беспечным и никчемным казалось происходящее: люди, которые для своего бодрствования избрали ночь, их еженощные ухищрения ради сближения с себе подобными, сближения эти — касание на миг, встретиться где-то в бункере, чтоб разлететься навеки, не вспомнив уже никогда этой ночи и своей над кем-то власти. Над придуманным, нарисованным тенями на стене кем-то, таким отличным и чужим — и тоже пришедшим ради этого мига. Люди легко сходятся, легко понимают руки друг друга и легко умирают — и в их неподвижности странно замечать еще не стершиеся свидетельства прошлой жизни, тепла, разменянного на кого-то, обычных человеческих мечтаний-слабостей. Все, кого видел я, были потенциальные трупы там, вот-вот — и начнут корежиться ухоженные пальцы, смертельный оскал обезобразит лица. Все мы одинаковы после смерти, что ж так упорно мы ищем в себе сходство сейчас, взращиваем это сходство при жизни?..

Наверное, так было всегда. Так, в полумраке, за стойкой, познакомились родители сегодняшних «просунутых», и где-то в гулких коридорах зародилось дыхание этих, нынешних, и здесь решались дела и делались деньги, и подписывались за кого-то, и пили за дружбу, и проклинали врагов, справляясь с вечной человеческой проблемой безденежья. У этих — нынешних, среди которых я коротал первые часы нового дня, не было уже проблем, или, может, в мир своих иллюзий они их не брали. Недалеко от стойки нашелся свободный столик, я заказал «olmeca». Наверно, я перестарался с безразличным видом — почти сразу появилась ультрафиолетовая подруга с блестящими глазками:

«Впервые здесь?»

Хм, порой провинциалы явно перегибают в погоне за столицей. Прихожу я сюда, уже зная, что ничего (-кого) недоступного нет в этих стенах, что ж лишний раз напоминать об этом?

— Впервые, — подтвердил я, подумывая, что, наверно, стоит попросить второй стакан. Ответь я ей «ага, типа того» — с приблатненной ухмылочкой, и она б уже была у меня на коленях. Некоторое время она молчала, наблюдала за входом, там уже было просторно, фейс-контроль сняли, за зеркальной дверью, может, собиралось уже светать, и спешили домой развязные малолетки. Не пора ли было и моей новой знакомой — слишком тонки были ее черты. Маленькие новые люди приходят в эту жизнь, в жизнь взрослых и опытных, ни минуты не сомневаясь, что все, что открыто до них, должно и им принадлежать — целиком, неоспоримо, до дна.

— ………… — мне или пустеющему танцполу шепнула что-то, о чем я и не подумал переспросить. Наблюдал. Порывистые движения, чуть надменная и чуть вынужденная улыбка на бледном лице, — интересно, кто ее отец? Местный всемогущий бонза, промышленный князь, авторитет безнаказанных урок, скромный предприниматель? Неплохо было бы, если б сейчас он появился. Да где там… Это и называется, видимо, в прогрессивных кругах самостоятельностью: иногда дети, предоставленные сами себе, бывают слишком жестоки. К себе. Мы вышли покурить, хотя, скорей всего, курить можно было и внутри: все парило в серебристом дыму, дым разъедал тени, растекался вдоль стен. Ей хотелось посмотреть, как мы с ней смотримся. Арсен еще не явился. Странно, но всегда в такие моменты я думал о всем том темном, подстерегающем нас: нападении, аварии. Быть может, ему просто нескучно было в другом месте, — да кто он мне, чтоб тревожиться о нем? Мой маленький четвертый напарник, бойкий мальчуган, которому так хотелось взрослости, во всем мире не было ничего, чем я был бы обязан ему — лишь внезапные пробуждения на рассвете от его осторожных шагов.

Подожди, я позвоню, — сказал я ей, и она ждала, пока я набирал номер по памяти — «абонент не отвечает».

— Тебя как зовут-то? — повернулся я к ней.

— В общем, неважно — уголок ее локтя как-то неловко вздрогнул.