Читаем Автово полностью

— Наши потомки, — с таким же тупым выражением лица ответил я, не совсем уверенный, что Сони знает значение этого слова.

К вечеру все наши уже давно обменялись впечатлениями. И самым первым и главным было то, что теперь наше крыло стало на редкость кричащим. Вторым — девица слишком толстая и фамилия у неё Кабанова. Третьим — в 213-ую поселили какого-то чувака с прической зэка. Четвёртым — без потомков нам жилось просто великолепно.

Что касается девицы, то она, действительно, была несколько полноватой, и родители дали ей на редкость подходящую фамилию. Хотя такие фамилии, по-моему, надо нужно давать людям, природой обиженными (в смысле веса). Вот к примеру взять нашего Рудика. Дима Кабанов — и звучит солидно, и сам Рудик чувствует себя уверенней. Или вот Павел Кабанов — сразу у людей настроение поднимается.

Когда к вечеру страсти немного поутихли, мы спокойно пожрали, и я пошёл мыть посуду. До туалета посуду мы носили на специальном подносе. А если точнее, то никакой это вовсе был не поднос, а обыкновенный кусок железа, на котором крупным шрифтом было выведено «36». Этот так называемый поднос имел свою историю.

Ехали мы как-то с Владиком от Симы на трамвае N 36. Мы стояли сзади и смотрели в окно. Около меня рядом с задним стеклом болталась табличка с номером трамвая. Причём она абсолютно не была закреплена, а так просто вставлена в примитивные пазы. Наверное, в трамвайном парке, устанавливая эту табличку, руководствовались принципом «А какому дураку она понадобиться».

В данный момент мне было абсолютно нечего делать, и я попытался, так, ради дурачества, вытащить табличку из пазов. Получилось всё просто отлично. Затем также просто я вставил её обратно и опять принялся смотреть в окно. Подъезжая к Автово, вагон был полупустым, и никто не оборачивался в нашу сторону. И уже когда открылись двери, на меня что-то нашло, и мои руки сами, в противоречии со всяким здравым смыслом, снова вытащили эту табличку и на сей раз уже не отпускали.

Только на улице Владик заметил, что я держу в руках трамвайный номер.

— Ха-ха, — засмеялся он, — зачем он тебе?

Тот же вопрос задавал себе и я, однако, ответить на него не мог.

— Что ты с ней будешь делать? — опять спросил Владик.

— Не знаю, — с туповатым выражением ответил я, — что-нибудь сделаю.

В общаге я показал эту табличку ошеломлённому Рудику и спросил:

— Хочешь, подарю!

— Нет, — вежливо отказался тот, — а где ты это взял?

— Украл!

— У кого?

— В трамвае спёр. Похоже, у меня клептомания. Ты случайно не знаешь, как её применить?

Мы задумались. Затем, так ничего и не придумав, я пошёл по комнатам в надежде выменять этот краденый шедевр на что-нибудь полезное. Все оказались просто дураками, потому что не захотели иметь у себя ЭТО. На мои попытки отдать табличку уже даром, все также вежливо отказывались и грозили пожаловаться на меня в трамвайное депо.

— Может её на дверь повесить, — предложил Владичка. Однако, здесь уже не согласился я, главным образом потому, что номер 36 никак не вязался с номером нашей 215-ой.

— Знаю, — сказал Владик, — надо выкрасть таблички с трамваев «2» и «15» или «21» и «5». Тогда и повесим их на дверь.

— Ничего я больше воровать не буду, — возразил я, — меня и так совесть мучает.

— Хи-хи, — хрюкнул Рудик.

— И, вообще, — продолжал я, — что делать с этой железячкой, мы так и не решили.

Так и пролежала она у нас до вечера, пока, не отправившись мыть посуду, мы не сообразили, что данный шедевр замечательно подходит для роли подноса.

Так что и трамваи могут сослужить хорошую службу в домашнем быту!

Шло время, и я мало помалу уже сумел разглядеть, что представляет собой каждый из «школьников», как назвал их Наиль.

Ну, с Петькой я знаком уже был, и он мало изменился с тех пор. Честно говоря, его настоящее имя было Алексей, но все почему-то звали его Петькой. Это был парень себе на уме, серьёзный не в меру, но иногда и на него находили эдакие приступы весёлости, хотя очень редко. Как оказалось, это был самый умненький из их группы, любитель одиночества и, вообще, по характеру чем-то смахивал на нашего Костика.

Петькины соседи по комнате — Изотьев, Ткачев и Глушков — просто поражали разнообразием своих характеров, и оставалось только удивляться, как они могут уживаться в одной комнате. Впрочем, будущее покажет, что это ненадолго. По слухам у Изотьева была баба, и он собирался на ней жениться. Это был долговязый тип ростом под два метра с лицом самой невинности, меланхоличный, без всяких эмоций и представляющий собой тот тип людей, который я больше всего ненавижу, то есть это те люди, которые ничем не пытаются украсить свою жизнь, ведущие серый, скучный и однообразный образ (извиняюсь за каламбур) жизни, довольствующиеся тем, что есть и живущие по принципу Бабы Жени — пожрать, посрать и… бла, бла, бла.