Читаем Автово полностью

Увидев меня, Паша вдруг как-то странно заголосил. Из-за его, то и дело прикрывающих в ужасе рот, рук доносилось множество неопределённых звуков, среди которых наиболее отчетливо слышалось протяжное «А-а-а-а-а-а-а!» на одной монотонной ноте. Я же в свою очередь, увидав мой бич в облике Паши, принялся орать не менее громко. В этот момент 215-ая была похожа на место, где началось светопреставление. У самого порога благим матом орал Паша, в совершенно противоположном углу комнаты разрывался на части я, в результате чего вся комната равномерно покрылась несмолкаемым рёвом, из угла в угол бегала взволнованная Галя, призывая нас, мягко говоря, заткнуться, а на своей кровати, ехидно потирая руки, радуясь заваренной им кашей, отчаянно веселился Рудик.

Не знаю, сколько бы это ещё продолжалось, если бы решительным жестом Галя не выставила Пашу за дверь, где он тут же смолк.

— Ишь ты, — с небольшой отдышкой произнесла она, — вот это у Паши глотка. А ты-то чего орал? Пашу ещё понять можно, и нервная система у него ни к чёрту, а ты-то чего?

— А у меня сегодня тоже вся система ни к чёрту, — решил всё из себя выплеснуть я. — Знаешь, в каком я напряжении сегодня с самого утра? А тут ещё этот выхухоль! У меня при одном его виде кровообращение нарушается!

— Ну, ладно, всё, всё, успокойся, — сказала Галя, — ушёл твой выхухоль и, по крайней мере, сегодня уже не вернётся.

После чего добрая девочка встала и ушла к себе.

Мы остались с Рудиком одни.

— Доволен? — спросил я его.

— А то как же! Столько впечатлений на сегодня! — послышалось в ответ. — Но самое главное, что это ещё не всё, продолжение следует!

— Что ты имеешь в виду? — мрачно поинтересовался я.

— Так ведь нам ещё сегодня в филармонию идти. Или… или ты не пойдёшь? — Рудик вдруг сразу испугался.

— Ну, почему же не пойду, — поспешно успокоил я его, — очень даже пойду. Только вот для начала ты сейчас сфотографируй меня в моём новом облике здесь в комнате, а перед работой выйдем на час раньше — сфотографируешь меня в городе.

До этого я неделю назад взял у кого-то фотоаппарат с намерениями запечатлеть себя любимого на фоне исторических достопримечательностей Питера. Всё-таки, наша учёба здесь уже заканчивалась, а таких фотографий у меня до сих пор не было.

Короче Рудик согласился, и я прилег отдохнуть, чтобы набраться сил для ужасающего, исторического и последнего моего похода в филармонию.

И вот я вышел на улицу. Впервые в своём новом обличье! Этот день я запомнил на всю свою жизнь.

Испуганная и впавшая в забытье вахтерша не считается. Зато считаются все встречные мне на улице бабки, которые круто меняли своё направление, увидав меня ещё издалека. А ещё говорят, у старушек плохое зрение. О тех, кто поднимал на меня глаза, только столкнувшись со мной, лучше, вообще, не вспоминать. Небольшой отрезок пути от общаги до метро по-настоящему позволил мне осознать весь масштаб того, что я с собой сделал.

В полный вагон метро мы с Рудиком зашли очень свободно, потому что передо мной как в сказке народ расступался с поразительной быстротой. Вагон охватила мертвая тишина, и под стук колес я ежесекундно ощущал на себе десятки взглядов. Рудик не помнил себя от восторга, наблюдя со стороны за всем этим представлением.

Невский проспект как всегда кишел людьми. Как я ни старался, я никак не мог утихомирить своё бьющееся сердце. Можно свыкнуться с мыслью, если на тебя все смотрят в упор минут пять, но чтобы всё время… Абсолютно каждый, замедляя шаг, смотрел на моё лицо, как на какую-то летающую тарелку, а когда я проходил мимо, ещё долго смотрел мне вслед.

А я же был просто в шоке. Конечно, я догадывался, какие последствия будут после моего выхода на улицу, но о поголовном внимание ко мне прохожих, да ещё таком, я и не помышлял. И сейчас мне было нелегко. Нелегко от всех этих взглядов, а их я ощущал каждой клеточкой своего тела. Впервые я ощутил на себе так называемую «звёздную болезнь», то ощущение, когда ты являешься центром всеобщего внимания с той лишь разницей, что на «звёзд» люди смотрят с обожанием и восхищением, а на меня сыпались лишь злобные и ничего не понимающие взгляды.

Так доковыляли мы с Рудиком до Летнего сада. Я увековечил себя там на фотоплёнку, после чего мы пошли на работу. Только сейчас до меня стал доходить весь ужас того положения, что в таком виде я должен зайти в храм искусства.

— Дима, — решил высказаться по этому поводу я, — да как же я туда такой пойду? Что скажет Прасковья?

— По общаге и по городу ходить не боялся, а в филармонию боится! — съязвил Рудик. — И какая тебе разница, что скажет Прасковья? Она же слепая! А если увидит чего-нибудь подозрительное, то подумает, что у неё видения!

— А признайся честно, ехидна, — набросился я на Рудика, — тебе всё это приносит неимоверное удовольствие. И в филармонию ты меня зазываешь только ради того, чтобы понаблюдать за реакцией посетителей. Ведь так?

— Ну… — замялся Рудик, — отрицать не буду.

— Пошли уж, — решился я, — посмеюсь и я напоследок.