Читаем Автодидактика полностью

А теперь, перед тем, как перейти к теме "Культура движений речевого аппарата", посвятим несколько слов переосмыслению слова "работа". Мы привыкли считать настоящей работой то, что дается с трудом. Тяжелая работа, по нашему обыденному представлению, и является работой, а все остальное -это какая-то синекура, это что-то такое, что нельзя назвать серьезной работой. Я не говорю о конкретных примерах из биографий, допустим, художников или певцов: когда последние, приезжая на родину, обыкновенно в свое село, на вопрос, где они работают, отвечали, что поют в опере, а им серьезно возражали, что их, мол, спрашивали, не где они поют, а где они работают. Вот в таком положении и я сейчас оказываюсь с вами. Я говорю о пении, о поэзии, о музыке, о творчестве как о сплошной деятельности, которая тебя наполняет, и волнении, которое дает зримый результат, -и стараюсь избегать слова "работа". Я могу давать этому процессу какие угодно названия, не употребляя слово "работа", но пока я все-таки не назову это работой, не переосмыслив это слово вместе с вами, мы, пожалуй, не найдем общего языка. Конечно, "fatigue " французское (и по-английски есть такое же, почти что аналогично произносимое слово) -"тяжелый изнурительный труд" мы не должны считать основой нашего образования. Но творчество, как известно, все равно есть работа - работа тотальная, напряженная, ежемгновенная, круглосуточная.

Ту работу, которая нам предназначена, вверена как человеческая работа по исполнению, воплощению себя, конечно же, тоже можно превратить в творчество. И эту работу человек должен исполнять, естественно, как игровую. Что я имею в виду? Можно по-разному играть на рояле, можно по-разному играть в футбол, можно делать различные движения, которые, естественно, будут представлять собой систему игровых, потому что есть цель, есть правила, есть движения, значит, в какой-то степени, есть игра. Это очень сокращенная схема, я ею не буду заниматься, она совершенно ясна, потому что все мы, в принципе, наверное, умные люди, и понимаем, что все, где есть правила, где есть цель, достижение, обязательно носит игровой характер. Но это может быть не очень серьезным, развлекательным дивертисментом, а может быть чем-то таким, что напомнит "Пассакалью" Генделя, готический храм, "Notre-Dame de Paris" - "Собор Парижской богоматери" Виктора Гюго, и возникнет трагедия, возникнет какой-то особый, специфический оттенок игры, который, конечно же, связан с появлением внутри священной серьезности. Я бы очень советовал вам прочесть книгу Йохана Хейзинги, замечательного нидерландского историка, мыслителя, писателя, которая так и называется:

"Homo ludens", "Человек играющий". Его концепция состоит в том, что все есть игра, но человеческая игра - это, конечно же, игра со священной серьезностью. Заметьте: священной серьезностью. И никогда, пожалуйста, не надо в автодидактике забывать о том, что эта священная серьезность невероятно важна в работе - в нашем понимании этого термина, - то есть при обучении. От этого именно и приобретается тембр храмовости в наших занятиях, ведь в храме естественно манифестируется веками разработанная игра, даже более того - игры, summa summarum игр, то, что накоплено, а потом переработано, и еще раз накоплено, и переработано вновь; все вместе это представляет собой грандиозное действо, которое каким-то образом как бы соответствует внутренней систематике чего-то космического. А космическое это тоже громадное действие. Гармония миров, по Кеплеру (такая же, как у Пифагора система обертонов и унтертонов), точно так же устроена, если можно говорить о ней, как об устроенной (вы, наверное, согласитесь, что можно), потому что Устроитель, Великий Архитектор - Природа, Бог, все ипостаси назовем ~ вложил общую систематику в окружающий мир: ведь в вурфах роста ребенка те же соотношения, что и в числах Фибоначчи. А это связано, конечно, с каким-то своеобразным священным чином всех событий, которые мы делаем именно так, с серьезностью. Но серьезность, понятно по определению, которое мы с вами уже давно выяснили, может только тогда быть истинной, когда она парадоксально настраивается игрово. Эта мысль должна быть обязательно усвоена, хотя она не так уж и проста. Дело в том, что, говоря об игре как о системе движений, например, на стадионе, на зеленом поле, мы можем говорить о двойном отношении: отношении профессионального футболиста, допустим Марадоны или Пеле, к футболу и отношении к футболу у растущего организма, у мальчика, который хочет бегать, который развивается. У него есть императив, идущий от его витальности, а у Пеле императив иной, у Пеле - творческий императив, я позволю за него расписаться, потому что Пеле - Моцарт футбола, а это совсем другое, там есть священный серьез, там есть храмовость.