Читаем Аугенблик полностью

Я беру бокал, смотрю через него на Тонечку, затем медленно переворачиваю. Шипящая жидкость быстро впитывается в песок. Я небрежно бросаю слова:

– Вино отравлено, любимая! Но наша любовь сильнее смерти!

Тонечка с удивлением и восторгом смотрит на меня и, отшвырнув в сторону свой бокал, радостно хлопает в ладоши. Из-за пальмы слышится злой мат…

Мы с Тонечкой улыбаемся, не обращая внимания на пальмовое злословие.

Дима-официант снова появляется из-за пальмы. На этот раз он несет допотопный телефонный аппарат из черного вонючего карболита, со снятой уже трубкой. Телефонный провод от самого аппарата с распущенными оголенными жилами, тащится по песку, оставляя на нем извилистый змеиный след.

– Извиняюсь, – лилейным голосом произносит официант-Дима, – Вас к телефону. Шеф!

Я удивляюсь, беру трубку. Трубка вещает далеким голосом Исаева:

– Ага! Канары! Секретаршу мою еще попроси!

Море, пляж, Тонечка… все это замирает киношным статичным кадром и быстро растворяется в пространстве. Дима с высунутым языком держится дольше всех.

Очнувшись от раздраженного голоса Исаева, я быстро произношу:

– Извините, Александр Николаевич, понимаете, какую работу пришлось произвести! Сильное напряжение. Вот и шучу не по делу. Извините.

Мы некоторое время молчим, потом я небрежно говорю в трубку:

– Я думаю, Александр Николаевич, ничего делать не нужно. Вот подумайте сами, Дима, конечно, может понять, что без меня не обошлось… конечно поймет. Но и что с того? Про меня ему никто не скажет. Пусть скрипит зубами. Я пошлю его на три буквы, если сделает предъяву.

– Смотри сам! – вздохнул Исаев. – Ладно. Я уже кое-что предпринял и кое-кого подключил. Ну, падла такая, покрутится он у меня!

Михаил пришел сразу после обеда. А меня в мониторке уже не было. Исаев отпустил сразу по окончанию нашего разговора. После случившегося стало понятно: наша охранная деятельность суть декоративна. Почти.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Диму-Фантомаса и всю его гоп-компанию взяли с поличным, взяли красиво – прямо по киношному. Видно, у Исаева действительно было кого подключить. Менты банально устроили засаду и повязали тепловозников, когда те грузили металл в кабину своего тепловоза. Дима наивно попытался закрыться в цеху, никого не пускал, визжал, что стрелять будет. Исаева не было, Постнов присутствовал. Диму увезли, Михаила вызвали.

Я деталей не знал, специально не узнавал. Ладно, Постнов расскажет Лешке, а словоохотливый Лешка мне.

Исаев решил вызвать всех на общее собрание (вызвали из дома и меня).

Постнов решил вызвать всех на свой корпоратив («Только не сразу»,– предупредил он).

На собрании Исаев вышел из себя, чего с ним в такой степени еще не было никогда. Все молчали. Исаев громко и зло говорил и говорил только он один. Картавил особенно заметно.

«Расслабились!»; «монастырь!»; «дом отдыха!»; «разгоню!»;… – и всякие разные другие слова, такого же значения. И это про всех. Кроме себя.

В общем, наорался в одиночестве и прогнал всех работать.

Я наблюдал за мадемуазель Лили. От ее надменности не осталось и следа. Испуганная, несчастная женщина, она вздрагивала от отдельных хлестких определений Исаева, как-то внутренне сжималась, как будто был суд и судили на нем ее, Лилиану Владимировну.

«В завязке с Димой, что ли? – толкнуло меня к такой мысли ее странное поведение. – Да быть не может! Абсурд! Порода не та. Тут что-то другое…»

* * *

Мы с Михаилом остались вдвоем, разделив Димины смены. Я не был против, Михаил тоже – деньги всем нужны.

Почему-то «Розовый слон» сделался испуганно угодливым. Не зная меры, он лез с этой угодливостью ко всем, порою сильно раздражая. Михаил постоянно пытался всем доказать, что он никакого отношения к предприятию Димы не имеет, хотя его никто с этим и не связывал вовсе. Когда девчонки стали мне на него жаловаться – надоел, сил нет – я решил с ним поговорить.

– Миша! – торжественно и строго начал я, при очередной нашей смене. – Поговорить надо.

Михаил напрягся, начал бледнеть и блистать бисеринками пота на лбу. Ты неправильно себя ведешь! Поверь! И позволь дать совет!

– Так точно! – непонятно зачем по-армейски отчеканил он.

Я удивился и продолжил совершенно другим тоном, доверительным, вкрадчивым:

– Понимаешь, чувак, если ты будешь талдычить на каждом углу про свою невиновность, тебя точно заподозрят!

– В чем? – явил свою глупость Михаил?

– В разграблении сокровищницы фараона, черт возьми! – вышел я из себя. – Тебя никто ни в чем не подозревает, понимаешь! Веди себя, как обычно. И живи, как обычно.

– Так-то это так… – почему-то неопределенно и задумчиво ответил он.

Мне эта задумчивость не понравилась, но тогда я никакого внимания на это не обратил.

Диму судили и дали серьезный срок. Никакие ментовские связи ему не помогли. Я мало знаю подробностей – да и неинтересно.

Жизнь продолжалась.

«Отряд не заметил потери бойца» – пелось в старой революционной песне «Гренада». Так вот, у нас было наоборот. Все заметили. И вздохнули спокойно. Хотя…