Читаем Аттила. Гунны полностью

Приговор приводился в исполнение незамедлительно. Сначала трижды звенел Колокол наказаний, и все рабы, не занятые в тот момент на каких-то работах, собирались в кухонном дворе. Виновный раздевался до пояса и опускался на колени. Высокий евнух из Нумибии брал кнут. Владел негр кнутом блестяще, так что при желании мог обвить его вокруг тела, не вызывая никакой боли. Но гораздо чаще, если он недолюбливал провинившегося или тот был ему безразличен, кнут из буйволиной кожи обжигал согнутую спину, словно раскалённый прут.

Первое наказание Николан перенёс достаточно легко. Во всяком случае, ему удалось сдержать крик. Второй раз ему повезло меньше. Ему сообщили, что его мать умерла. Её жизнь оборвалась через полмесяца после того, как её продали богатому старику. Она не вняла предупреждению Тригетия, а потому её подвергли порке, после которой она и отдала Богу душу. Опечаленный сын не смог сдержать эмоций, и когда бейлифу[3] доложили о выкрикиваемых юношей угрозах, тот прибегнул к испытанному методу, назначив Николану десять ударов. В этот раз евнух бил со всей силы и после того, как кнут в десятый раз опустился на плечи и спину Николана, он потерял сознание. Его отправили в дворцовую больничку, где он несколько недель приходил в себя.

Со временем он поднялся на более высокую ступень рабской иерархии, во многом благодаря сноровке, проявленной в порученной ему работе. Теперь он уже не спал в подвале на всегда влажном соломенном матрасе. У него была своя кровать в длинной комнате, где жили ещё семьдесят рабов. Рядом находилась ванная, где могли одновременно мыться полдюжины взрослых. Женщины пользовались ею до двух часов дня, мужчины — после двух. Ел он теперь, в той же компании привилегированных рабов, в каменном зале, примыкающем к кухне. Кормили лучше, но еда была столь же однообразной.

К удивлению Николана, его заинтересовали разговоры за столом. Предпочтение отдавалось двум темам: дворцовые дела и возможности заработать побольше денег. В последнем случае речь шла о наиболее эффективном использовании peculium, вознаграждении, которое им разрешали получать и оставлять у себя. Иногда говорили о мировой политике, искусстве, религии, философии. Николана поражала эрудированность некоторых рабов. Сравнивая их разговор с тем, что он слышал наверху, в большом обеденном зале, где пировали господа, он не мог не отметить, что рабы куда более умны и остроумны, чем купающиеся в роскоши хозяева мира.

Поначалу Николана определили к переписчикам. Порученную ему работу он выполнял столь быстро, что его перевели в секретари. И наконец, ему стал диктовать сам Аэций. Высокий, никогда не улыбающийся римлянин, несомненно, узнал его (он не забывал увиденных лиц), но не подал и виду, что знаком с Николаном, когда тот в первый раз вошёл в его кабинет. Скоро, однако, стало ясно, что работой Николана он доволен. Ещё через неделю Аэций диктовал только ему.

Диктовал Аэций быстро, начиная со слов «Письмо» или «Записка», после чего следовала череда связанных предложений. Иногда он замолкал, потирая кончик носа, но обычно доходил до последней точки, не останавливаясь. Чтобы угнаться за ним, пальцам молодого раба приходилось двигаться с той же скоростью, что и ногам солдата атакующего легиона.

Благодаря частому пребыванию в кабинете Аэция, из окна которого открывался прекрасный вид на Вечный город, Николану стал известен один из секретов диктатора Рима. Зная о презрении, которое испытывали к нему патриции, Аэций намеревался возвыситься над ними, разведясь с женой и женившись вновь на сестре императора, юной и жизнерадостной принцессе Гонории.

Аэций обсуждал свой замысел с несколькими ближайшими помощниками, сенаторами, военачальниками, чиновниками. Говорили, разумеется, шёпотом, но никто не таился от сидевшего в углу, за маленьким столиком секретаря. Он был рабом, а потому под угрозой жесточайшего наказания, не имел права говорить о том, что касалось его господина. Так что, обсуждая дальнейшие действия, они не обращали на него ни малейшего внимания.

Николан также не вникал в их разговоры. Да и какое, собственно, было ему дело до планов его господина породниться с императорской семьёй? Всё, что происходило в этом гордом и богатом городе, центре коррупции и лицемерия, всё, что он слышал и видел, лишь усиливало его ненависть к Риму и римлянам. Однажды он сказал себе, что Рим похож на умирающего прокажённого, в сверкающих шелках и с короной на голове. Фраза эта запала ему в память, и он часто повторял её про себя, гордясь, что сам придумал её.

Люди, с которыми советовался Аэций, вроде бы одобрили его идею. Этот союз, говорили они, значительно упрочит его положение. Лишь один выразил сомнения.

— А как же старуха? — спросил он. — Ты никогда не получишь её согласия.

На это Аэций лишь улыбнулся.

— Не будет для меня большего удовольствия, чем перепрыгнуть через её голову. Я всё улажу с императором до того, как она прослышит об этом.