Читаем Ацтек полностью

Чтимый Глашатай был прекрасно осведомлен, каким путем ежегодно движется его караван сборщиков дани, и, услышав рассказ Кортеса, разумеется, не мог не понять, что его подданные действительно оказались причастными к этой стычке и к убийству белых людей. Я бы на месте Мотекусомы не стал торопиться умиротворить Кортеса: вот уж когда ему стоило бы (что он так любил делать в других случаях) потянуть время, чтобы получить более полное представление о случившемся и узнать новый расклад сил. Только подумайте, как тогда обстояло дело. Единственный укрепленный опорный пункт белых людей сдался воинам Мешико, единственный их более-менее надежный союзник, вождь тотонаков Пацинко, стал пленником мешикатль в собственном дворце. Мало того, почти все остальные белые люди находились на острове, где могли стать легкой добычей Мотекусомы. Союзные Кортесу отряды, с их немногочисленными белыми командирами, было нетрудно удержать за пределами Теночтитлана до тех пор, пока армии Союза Трех не подтянутся к городу, чтобы стереть их в порошок. Иными словами, благодаря Куаупопоке испанцы и все их сторонники угодили на земле Мотекусомы в ловушку. По существу, он держал их в горсти, и ему стоило лишь сжать кулак, чтобы между пальцами потекла кровь.

Но Чтимый Глашатай не сделал этого. Он не только поспешил выразить Кортесу свои соболезнования и принести извинения, но послал отряд стражников в Семпоалу и Веракрус с приказом лишить Куаупопоку всех полномочий и, взяв под стражу, вместе с сопровождавшими его командирами немедленно доставить в Теночтитлан.

Хуже того, когда отважный Куаупопока и четверо его достойных похвалы куачиков, «старых орлов» армии Мешико, преклонили колени перед троном, по обе стороны от понуро сидевшего на нем Мотекусомы сурово возвышались Кортес и Альварадо.

— Вы беззаконно превысили свои полномочия, — промямлил Мотекусома, причем голос его мало походил на голос правителя, — чем опозорили свой народ и вашего Чтимого Глашатая. Ведь я обещал нашим высоким гостям и всем находящимся под их покровительством мир и безопасность, так что ваше поведение превратило меня в клятвопреступника. Можете вы что-либо сказать в свое оправдание?

Куаупопока до конца остался верен своему долгу, показав, что он благородный человек, настоящий мужчина и подлинный мешикатль не в пример тому, кто восседал перед ним на троне.

— Все, что было сделано, владыка Глашатай, сделано по моему приказу. Я исполнял свой долг так, как понимал его, и ни о чем не жалею.

— Вы огорчили меня, — угрюмо произнес Мотекусома. — Но гораздо больше ваши кровавые бесчинства огорчили моих уважаемых гостей. Поэтому… — И тут Чтимый Глашатай Сего Мира произнес нечто совершенно невероятное: — Я предоставляю наказание на усмотрение генерал-капитана Кортеса.

Тот, очевидно, уже поразмыслил на эту тему, ибо с готовностью объявил о наказании, которое, с одной стороны, должно было устрашить всех, кто осмелится выступить против него, а с другой — показать его полное презрение к нашим обычаям и к нашим богам. Кортес приказал убить пятерых мешикатль, но не предать их Цветочной Смерти. Испанец заявил, что ни кровь, ни сердце, ни какую-либо другую, даже самую мельчайшую частицу человеческой плоти нельзя скармливать богам и вообще хоть как-то использовать в ритуале жертвоприношения.

Испанский вождь велел своим воинам принести кусок цепи — самой толстой, какую я когда-либо видел. Она походила на свернувшегося стального удава и, как мне удалось узнать впоследствии, представляла собой часть того, что называется якорной цепью и служит для удержания на месте кораблей. По приказу Кортеса испанские солдаты с большим трудом (представляю, какие муки испытывали при этом Куаупопока и его четверо командиров) просунули внутрь головы приговоренных людей, так что теперь у каждого человека на шее висело по звену этой цепи.

Приговоренных привели на Сердце Сего Мира, где посреди площади был установлен высокий столб. К слову, это было почти на том самом месте, возле нынешнего собора, где сеньор епископ впоследствии велел воздвигнуть позорный столб для выставления на публичное обозрение грешников. Цепь прикрепили к вершине столба, так что все пятеро осужденных со звеньями на шеях стояли вокруг него, лицами к толпе. Потом у их ног, высотой до самых коленей, сложили груду вымоченного предварительно в чапопотли хвороста и подожгли.