Читаем Атаманский клад полностью

Он поводил лучом по нелепой фигуре в овчинном тулупе, промокшем насквозь.

— Слушай, ноги у него вмерзли в лужу, а из-под воротника с шапкой поднимается пар, — сказал русский с удивлением. Встрепенулся — А, это прорвало трубу с горячей водой, вот сука, классно пристроился на контрастный душ.

— Видишь руку в браслете? Наверное, грыз.

Чеченец поцокал сочувственно языком, погремел в кармане металлическими предметами, может быть ключами от наручника. Наклонившись над Сорокой, долго светил ему прямо в закрытые веки. Валютчик, чтобы не выдать себя любым движением, собрал в кулак всю силу воли, он совсем недавно мечтал о том, чтобы пришли пусть даже враги и навсегда прекратили его мучения. Сейчас же он желал только одного, чтобы эти враги ушли поскорее, тогда он снова попытается вырваться из когтей смерти. Он обязательно что-нибудь придумает.

— Я говорил Асланбеку, сюда надо было приехать на следующий день после того, как мы в бомбоубежище замочили дебила, тогда бы мы выбили из скота все, что требовалось. Это второй сплетник в толпе менял, а Метла у них самый главный. Но Метла не выкупал ничего, а этот знал все новости, — пробормотал чеченец, распрямившись. — Такие, как он, родную маму за пятак не пощадят, чтобы стать первыми. У кого теперь спросить, кто продал ему тот орден с камешками, и почему Леха Слонок остался жив, если в него стреляли люди из бригады Пархатого. А стрелять хорошо они умели всегда.

— Ты получше проверь, может, он еще живой, не получилось бы как с тем казаком, — посоветовал русский, подходя поближе. Он сильно ударил грубым сапогом по ногам Сороки, затем раздробил каблуком пальцы на его левой руке. — А ну вставай, вонючее животное, притворяешься тут… Раздавлю как последнюю жабу.

Кости фалаг захрустели, Сорока не смог выдержать сильной боли и возникшей вслед за ней мысли о том, что отсюда он теперь точно никогда не вырвется. Правая рука давно отмерла от браслета, сдавившего ее, от кипятка с морозом, от ударов по ней ножом. Левую поломал отморозок из соотечественников, крепко до сего момента любимых, бьющих себя в грудь и прославляющих нерушимое отечество во главе с русским народом. Он приподнялся, дико вскрикнув, уперся воспаленным взглядом в нависшего над ним нелюдя с перевязанным кровавым бинтом левым глазом, в чеченца с длинной лентой пластыря на узком лбу. Попытался плюнуть в харю русского упыря, но слюна давно закончилась. И провалился в небытие.

— А ты хотел оставить его в покое. Того пидора в бомбоубежище тоже не стали сразу трогать, так он устроил нам проверку в подвалах, — гоготнул как-то несмело русский отпадок. — Надо было заковать казака в наручники и отбивать по порядку внутренности, тогда бы что-нибудь получилось. Хорошо, что я карманы прошмонал, — пушка, пика, кастет, если чего не выгреб, так гранатомета. И в кармане у этого ишака тоже завалялся газовый. Давай к делу приступать.

— Еще ты не заметил у казака сотового, который тот спрятал потом под кучу мусора. Мы до сих пор не знаем, воспользовался он им, или нет, — медленно процедил кавказский абрек сквозь зубы, скосив злые зрачки. — А когда решил, что деваться Скирдачу некуда, ты ослабил ему веревки. — Добавил. — Чтобы призывать к активным действиям, надо не забывать собственных ошибок.

— Я про свои ошибки помню, — заюлил отморозок тощей задницей. — У казака мобильник был засунут в один из внешних карманов на рукаве. Кто бы о нем догадался? А руки я ему развязал тогда, когда тот задышал на ладан.

— Едва этим ладаном Скирдач не дохнул на нас, — чеченец дал резкую отмашку. — Не мешай мне сосредоточиться.

Кавказец некоторое время пристально всматривался в лицо валютчика, ушедшего вновь в беспамятство, долго водил по нему лучом фонаря, прощупывая каждую черточку. Потом проверил трубу, наручники, последил, как над головой менялы поднимается пар, как подернулась ледком лужа под ним. И молча полез в карман.

— Ты надумал его отстегнуть? — запаниковал русский, заметив в руках у чеченца ключи от браслета. Наверное, он понимал на подсознательном уровне, что земля круглая — что пошлешь вперед, то в спину и возвратится. — Давай работать, не расколется — добьем.

— Меняла уже добит, сам собой, — сказал чеченец жестко. — Это он ковырял трубу, чтобы снять браслет, ноги у него отморожены, голова ошпарена, руки раздроблены. Нам здесь делать нечего.

Он отомкнул наручники, последил, как безвольно шлепнулась кисть вдоль тела валютчика, чувствовалось, что не впервой ему приходилось наблюдать подобную картину. Затем брезгливо протер о брюки Сороки стальные кольца, сунул их в карман короткой дубленки. Они еще должны были сослужить службу.

— Я не могу его так оставить, — русский заметался глазами по сторонам, наткнувшись на половинку кирпича, поднял ее рывком над головой и опустил со всей силы на лицо менялы, словно тот успел вырезать всю его семью. — Подыхай, падла, будешь знать, как хапать без спроса драгоценности у больших людей.