Уборка затянулась до позднего вечера, когда осталось подмести пол, в дверь негромко постучали, Коца, покосившись на шторы на окнах, обратил внимание на то, что край одной завернулся, обнажив порядочный кусок рамы. Дело имело все шансы принять худой оборот, потому что никто не знал, что он находился здесь. Приятели, звонившие изредка, привыкли к его частым отлучкам к любовнице, а больше его жизнью никто не интересовался. Выключив свет, он прокрался на цыпочках к другому концу окна, отогнув угол, всмотрелся в темноту улицы. Показалось, что к стене прижималась чья-то тень. Новый стук в дверь заставил резко обернуться, он был негромким, но настойчивым. Валютчик, отпустив материю, пересек комнату, вдавился в дверной глазок, лампочка на площадке отсутствовала, из-за этого чернота подъезда оказалась непробиваемой. Коца, нащупав на вешалке пальто, вытащил из кармана пистолет, не снимая его с предохранителя, снова приник к оккуляру глазка. Если бы стучал сосед, он обязательно распахнул бы свою дверь, чтобы свет падал на лестничную площадку, или кто-то из жильцов тоже давно подал бы голос. Значит, на той стороне таился чужой. Коца, решив, если стук повторится еще раз, рывком дернуть ручку на себя, щелкнул выключателем и подобрался. Минут через пять по ступенькам задробили к выходу торопливые каблуки, по косяку саданул с ходу ногой не иначе молодой и спортивный, заслякал грязью на улице. Валютчик, шумно выдохнув, прислонился плечом к углу стены. И в этот момент на уровне головы раздался грохот кулаков по дереву, показалось, что дверь, заходившая ходуном, вот-вот сорвется с петель. Коца отпрыгнул озлобленным зверем в комнату, направил ствол пистолета на вход, подумал, что беспредельщиков намного больше, чем он предполагал. Задерживаться в квартире нельзя было ни в коем случае, отморозки из нескольких группировок давно вычислили и его убежище, и номер телефона, оставалось одно, принять бой возле собственной кровати. За окном послышался громкий разговор, в груди невольно всколыхнулась обида на то, что в этой стране нельзя найти спасения даже в своем жилище. А лудку уже выворачивали с корнем, валютчик, дождавшись, когда в образовавшемся проеме опять мелькнет чья-то пыжиковая шапка, снял пистолет с предохранителя, нажал на курок. Так-же хладнокровно он выстрелил еще раз. За ненадежной преградой громко вскрикнули, один раз, второй. Коца понял, что обе пули попали в цели, он, подскочив к окну, поймал на конец ствола неясные силуэты, глухие звуки стрельбы застряли в старых обоях на вечно мокрой штукатурке. Коца, метнувшись на кухню, выдернул заначку из тайника, запихнув ее во внутренний карман пальто, накинул его на себя, и сам сорвал дверь с петель. Больше брать здесь было нечего, документы пришлось из-за частых взломов квартиры перевезти к любовнице, как и почти всю наличку. Он, переступив через тела молодых парней, корчившиеся на полу, сбежал вниз и, не оглядываясь, помчался к углу следующего дома, путь предстоял теперь только один — на проспект Семашко, в затхлую конуру пожилой еврейки Эльфриды Павловны. В ней должен дожидаться его прихода Микки Маус, с которым он был повязан кровью, успевший, наверное, зачахнуть на полном драгоценностей сундуке. Пройдет совсем немного времени, валютчик вернется на старое место жительства, но только для того, чтобы продать хрущобу, прибавив копейки, вырученные за нее, к своим большим деньгам, которые будут обязательно. Для него дарить государству даже такую конуру считалось за падло, с паршивой овцы, как говорится, хоть шерсти клок.

Он услышал уже за будкой газового конденсатора еще несколько глухих выстрелов, раздавшихся в подъезде их четырехэтажки, но они не произвели никакого впечатления. Он остался жив, он вырвался на свободу, и это было самым главным.

Глава двадцать пятая