Платов, оттесненный подалее, оказался напротив пожилого и на вид мужиковатого генерала Савельева. Матвей Иванович испытывал тягость. Что греха таить! Он и сам любил посидеть за кружкой вина в компании сподвижников, предаться воспоминаниям, пуститься в долгий разговор. Но те застолья никак не походили на эту картинную торжественность, где витал дух столичной парадности, лести и угодничества.

Матвей Иванович пил терпкое, с легкой горчинкой кизлярское вино и незаметно изучал генералов и офицеров, с которыми его свела судьба. Все они с подобострастием смотрели на Зубова, внимали каждому его слову, беспрестанно восхваляли его доблести.

Намного старший по годам Беннигсен робел перед главнокомандующим как школяр. И лысый, состарившийся на службе Римский-Корсаков заискивал. Напыщенно держался Апраксин, которого Зубов признавал за друга.

Стесненно и непривычно чувствовал себя Савельев. Выходец, как и Платов, из казаков, он, командуя казачьим полком, почти тридцать лет провел на боевой терской линии. Сейчас его отряд находился под Дербентом. Сюда же он прибыл по вызову главнокомандующего и угодил на торжество.

От выпитого вина лицо Валериана Зубова пышело жаром, лихорадочно горели глаза. Лившаяся сладкой патокой лесть кружила голову, и он начинал верить в несуществующие добродетели, которыми наделяли его в тостах. Впрочем, первый тост он произнес за здоровье матушки-императрицы, а потом уже все стали говорить о нем.

Но вот, неловко качнувшись, Зубов поднялся:

— Господа! Должен сообщить вам приятную новость: сегодня со своим донским полком прибыл генерал Платов. О нем, конечно, все слышали. Человек он не только красив лицом и душой, но и отменной храбрости. Нам вместе довелось штурмовать турецкую крепость Измаил. Тогда бригадир Платов командовал колонной. Сам Суворов отметил его отвагу. — Зубов сделал паузу, приосанился и проникновенным голосом продолжил: — Перед отъездом из Петербурга мне посчастливилось быть принятым государыней императрицей. В ряду тех лучших генералов, которые сидят здесь за столом, она назвала казацкого вождя. Теперь он с нами. Надеюсь, что генерал и на сей раз отличится и будет отмечен не Суворовым, а мной.

И Зубов лихо выпил содержимое бокала.

С началом тоста Матвей Иванович встал. От него не ускользнуло, как при упоминании его имени дрогнули в ухмылке тонкие губы Беннигсена, как полковник — глава канцелярии — бросил короткий, полный удивления взгляд Апраксину.

— А что скажет в ответ наш атаман? — подал голос Римский-Корсаков.

Матвей Иванович откашлялся:

— Благодарствую за теплый прием сынов тихого Дона в славную семью корпуса. Каждый казак в бою, я вам скажу, сражается не за страх, а за совесть. И на сей раз мы будем действовать против врагов России с прежней лихостью. А о крепости Дербентской скажу, что не было и нет еще крепостей, которых бы русский солдат не одолел. Одолеем и сию…

Набравшись решимости, поднялся охмелевший полковник, но Зубов хлопнул по столу ладонью:

— Хочу спросить тебя, полковник, как выполнен мой приказ относительно батареи Ермолова? Где она ныне?

— Я вам докладывал, что… — вступился было Апраксин, но Зубов не дал говорить.

— Не тебя, бригадир, спрашиваю! Хочу слышать, что ответит полковник?

Полковник напустил важность.

— Батарея завтра к утру должна быть на месте. На этот счет даны указания…

— Не указания нужны, а батарея, полковник! — прервал его Зубов.

Но тут с озабоченным видом возвратился ранее вызванный офицером Савельев.

— Ваше превосходительство, приехали от Дербента, с ними артиллерийский офицер.

— Какой офицер? — вскинул голову Зубов.

— Артиллерийский офицер, командир батареи Ермолов.

— Ермолов? Где же он? Зови сюда!

Крупного сложения офицер, твердо ступая, подошел к столу. Лицо у него не совсем привлекательное: расплющенный нос, узкие глаза, толстые губы.

— Разрешите доложить: орудия к боевой позиции подтянуты. Требуются заряды. Те, что имели — полностью расходованы.

— Всем вина! — скомандовал Зубов. — Пьем за успех штурма! За артиллеристов! За командира центральной брешь-батареи отважного Ермолова! Виват!

Через день Матвей Иванович выехал к Дербенту.

Дербент

Поблизости от Дербента стоял отряд Савельева, в котором, кроме трех пехотных батальонов да трех сотен местных джигитов-добровольцев, находилось восемь казачьих сотен. Собранные из разных полков, они представляли в отряде значительную силу.

Отряд Савельева к крепости вышел еще в феврале, первым из всего корпуса. В тот же день генерал послал двух всадников из местных джигитов с предложением дербентскому хану Ших-Али открыть ворота и впустить в город русский отряд.

Хан ответил отказом. Но писал: «Было время, когда я просил денег для найма войск против Ага-Мохамед-хана но я не знал тогда еще могущества персидского властителя, а теперь не решаюсь впустить в город столь малый отряд из опасения, что не только мои владения будут разорены персиянами, но и русский отряд может от них пострадать».

— Хитрая бестия! — злился Савельев. — Печется о нас, а на самом деле боится за свою шкуру. Ладно, не хочет добром, решим силой.