Читаем Астронавт Джонс полностью

— Будем считать, что этот период уже наступил, — перебила его Тереза. Вновь, как бывало, Коффин почувствовал восхищение перед ее решительностью. Она прорывалась сквозь всякую чепуху с поспешностью мужчины и с практичностью женщины. — Исходя из этого, Джун, если мы в течение двух месяцев не повернем назад, нам будет лучше лететь на Растум. Итак, голосование исключено. Мы могли бы разбудить несколько человек, но и тех, что уже приведены в сознание, вполне достаточно для статистического анализа.

Коффин кивнул. На корабле Терезы пять женщин несли очередную годовую вахту, наблюдая за состоянием 295 человек, жизненные процессы которых были временно приостановлены. За все время путешествия только 120 человек не будут подвергаться повторной стимуляции, чтобы отстоять вахту. Эти сто двадцать человек — дети. Таким же было соотношение и на девяти других кораблях, на борту которых имелись колонисты. Общее число членов экипажей достигало 1620, из которых по очереди дежурило одновременно 45 человек. Поэтому не так уж важно, будет ли жребий брошен двумя процентами или четырьмя-пятью.

— Давайте еще раз вспомним, что это было за послание, — сказал Коффин. — Декрет об образовании, который противостоял вашему, конституционалистическому образу жизни, отменен. На Земле теперь вы были бы не в худшем положении, чем прежде, но и не в лучшем, хотя в послании содержится намек на дальнейшие уступки в будущем. Вас приглашают вернуться. Это все. Других сообщений не поступало. На мой взгляд, этих данных явно недостаточно для того, чтобы на их основании принять такое рискованное решение.

— Продолжать полет — решение гораздо более рискованное, — возразил Де Смет. Он наклонился вперед, и его грузная фигура заполнила весь экран. Голос звучал жестко и сурово. — Мы люди знающие, материально хорошо обеспеченные. Я даже могу взять на себя смелость заявить, что Земля нуждается в нас, особенно в тех, кто имеет технические специальности. Согласно вашему же собственному утверждению, Растум — это мрачная и страшная планета. Многим из нас суждено там погибнуть. Почему же нам не вернуться домой, раз есть такая возможность?

— Домой, — прошептал кто-то.

Это слово, робко влившееся в тишину, заполнило ее до краев и расплескалось повсюду. Коффин сидел, прислушиваясь к голосу своего корабля, и даже в шуме механизмов ему скоро стала слышаться частая пульсация: домой, домой, домой…

А у него дома не было. Отцовскую церквушку снесли и поставили на ее месте восточный храм; леса, где прежде пылал октябрь, вырубили, чтобы на их месте вытянулось еще одно щупальце города; гавань обнесли забором, собираясь строить там планктонную ферму. Ему остались только холодная надежда неба да еще корабль.

Молодой мужчина сказал, словно обращаясь к самому себе:

— У меня там осталась девушка.

— А у меня была своя собственная подводная лодка, — отозвался другой. — Я, бывало, опускался на глубину в окрестностях Большого Барьерного Рифа и, принимая воздушные пузыри за жемчужины, частенько гонялся за ними, или же просто болтался на поверхности. Вы не можете себе представить, какой голубой может быть вода. А на Растуме, говорят, спускаться вниз с горных плато нельзя.

— Но в нашем распоряжении была бы целая планета, — возразила Тереза Дилени.

Какой-то человек с благородной внешностью ученого ответил на это:

— Дорогая моя, может быть, как раз в этом-то вся и беда. Три тысячи человек, включая детей, в совершенной изоляции от всего остального человечества. Можем ли мы надеяться, что нам удастся создать цивилизацию? Или хотя бы поддерживать ту, что есть?

— Вся беда, папаша, — съязвил офицер рядом с ним, — состоит для тебя в том, что на Растуме нет средневековых манускриптов.

— Да, — согласился ученый, — я всегда полагал, что важнее всего научить детей пользоваться своим разумом. Однако если это можно сделать на Земле… В конце концов, много ли шансов на то, что первые поколения Растума будут иметь возможность и время размышлять?

— Будут ли вообще на Растуме следующие поколения?

— Сила тяжести на четверть больше земной — боже! Я лишь теперь начинаю это понимать.

— Синтетика, год за годом одна синтетика, до тех пор пока мы не создадим среду обитания. На Земле хоть иногда перепадали бифштексы.

— Моя мама не смогла лететь. Она слишком слаба. Но она заплатила за десятки лет своего сна, отдала все свои сбережения в надежде, что я вернусь.

— Я проектировал небоскребы. А на Растуме, пока я буду жив, вряд ли построят нечто большее, чем бревенчатую избу.

— Вы помните, как светит луна над Большим Каньоном?

— А помните Девятую Бетховена в Концертном зале Федерации?

— А эту маленькую смешную старую таверну на Среднем уровне, где мы пили пиво и пели немецкие песенки?

— А помните?..

Тереза Дилени крикнула, заглушая все голоса:

— Именем Энкера! О чем вы думаете? Зачем же мы вызвались лететь?

Шум стал стихать, но не сразу, и Коффин, в нетерпении стукнув кулаком по столу, призвал к порядку. Он посмотрел прямо туда, где под маской скрывались глаза Терезы, и сказал: