Читаем Астронавт Джонс полностью

До собрания оставалось четырнадцать часов. Сигнал, который мог бы повлиять на решение, должен быть получен прежде, чем оно состоится. Но это не должно случиться ни слишком рано, ни слишком поздно, иначе результат будет подобен временной отсрочке приговора.

Каково должно быть содержание сообщения?

Что там говорилось в первом послании? К счастью, текст его отпечатался в сознании Коффина. Это было приглашение вернуться и обсудить спорные вопросы.

Коффин закрепился в кресле перед тайпером и начал компоновать предложения, вычеркивая одни слова и подбирая другие, опять вычеркивая, и так снова и снова. Текст должен быть обязательно кратким, чтобы исключить опасность неправильной интерпретации, и абсолютно правдоподобным. Простое отрицание первого сообщения не годится. Это было бы слишком уж кстати. И подозрение, раз за разом возникающее в сознании во время годовой вахты, могло так же губительно повлиять на психику, как и уверенность в предательстве. Поэтому…

Однако флотилия приближается к точке равновременности, надо действовать быстро.

Может быть, это сгодится?

Коффин перечитал то, что у него получилось.

Текст не противоречил первому посланию, только вместо предложения в нем содержался приказ, как будто кто-то становился все безумнее час от часу (а ведь образ правительства, захваченного хаосом, не очень привлекателен, не так ли?) Выражение «должные каналы» намекало на то, что речь на Земле подконтрольна и что бюрократия могла возобновить школьную реформу, когда ей заблагорассудится.

Напыщенная заключительная фраза должна была подействовать раздражающе на людей, которые отвернулись от того земного общества, каким оно стало к моменту отлета колонистов.

Может быть, стоило бы еще подумать, но… И Коффин закончил работу. Он с удивлением обнаружил, что прошло целых два часа. Уже? На корабле было очень тихо. Слишком тихо. В голову навигатора вдруг пришла мысль, от которой его бросило в дрожь: в любой момент кто-нибудь мог войти и застать его здесь.

Пленка была рассчитана на сутки, но обычно записи проверяли и стирали ненужное через каждые шесть-восемь часов. Коффин решил записать свой голос с таким расчетом, чтобы «сигнал» был принят через семь часов. Мардикян к тому времени закончит дежурство возле саркофагов, но, вероятно, пойдет еще вздремнуть. Поэтому он не будет проверять пленку раньше, чем перед самым началом собрания.

Коффин решил воспользоваться вспомогательным магнитофоном. Он должен был записать свой голос так, чтобы его было абсолютно невозможно узнать. И, естественно, вся запись должна быть очень неразборчивой, с внезапными ослаблениями и усилениями звучания, с огромным количеством помех — с визгом, скрежетом и надтреснутыми голосами звезд.

Включим этот модулятор, увеличим частоту колебаний и посмотрим, где же тут нужный уровень, какие величины нужны для того, чтобы…

— Что вы делаете?

Коффин резко повернулся, сердце его тяжело стучало.

В проеме двери маячил Мардикян. Когда он увидел, что самозванец не кто иной, как сам адмирал, в его глазах появились недоумение и испуг.

— Что случилось, сэр?

— Вы ведь на вахте, — еле слышно проговорил Коффин. — Дежурите возле саркофагов.

— Сейчас перерыв для чая, сэр. Я подумал, что я проверю и… — юноша оттолкнулся и вплыл в рубку.

Парящий на фоне измерительных приборов и транзисторов, он показался Коффину каким-то футуристическим святым. Но на смуглом юном лице блестели капельки пота, стекая, они маленькими шариками медленно дрейфовали по направлению к вентиляционной решетке.

— Убирайся отсюда! — хрипло выдохнул Коффин и тут же поправился: — Нет, я не то хотел сказать. Оставайтесь на месте!

— Но…

Адмирал мог поручиться за то, что прочел мысли Мардикяна: «Если старик по воле судьбы ополоумел от космоса, то что же теперь будет с нами?»

Вслух же связист сказал:

— Да, сэр.

Коффин облизнул пересохшие губы.

— Все в порядке, — сказал он, — вы вошли слишком неожиданно, а нервы сейчас у всех на пределе. Вот почему я накричал на вас.

— Из-з-звините, сэр.

— Есть еще кто-нибудь поблизости?

— Нет, сэр, все на дежурстве, или…

«Я не должен был спрашивать его об этом! — с опозданием подумал Коффин, увидев, как изменилось лицо Мардикяна. — Теперь он осознал, что мы с ним наедине».