Читаем Аспазия полностью

Теодота была прекрасна; у нее были черные с синеватым отливом волосы и совершенно черные, сверкающие глаза, тонкие черты лица. Она была сильно нарумянена, брови искусно подведены, губы казались пунцовыми, ее платье было вышито цветами и стянуто в талии золотым поясом, с богато украшенной пряжкой. Ее шея, грудь, руки и даже ноги у щиколоток были украшены браслетами в форме змей; в ушах были серьги, на голове повязка, вышитая жемчугом.

— Я уже сообщил Теодоте, — сказал Алкаменес своим спутникам, — для чего мы пришли и чего желаем от нее.

— Алкаменес безумец, — улыбаясь сказала Теодота, — пригласив неожиданно таких высоких гостей, не дал мне времени приготовиться, чтобы достойно принять их.

— Никаких приготовлений не нужно, — сказал Алкаменес, — ты всегда одинакова, и наше посещение относится не к твоему дому, а к твоей прелести и к твоему искусству. Ты видишь перед собою мудреца, — продолжал он, указывая на Сократа, — который горит желанием видеть тебя и восхищаться твоими танцами, и этому мудрецу ты обязана более чем мне тем, что видишь сегодня у себя великого Перикла и столь прославляемую Аспазию из Милета.

— Как! — смущаясь сказала Теодота, — неужели я могу осмелиться показать мое ничтожное искусство перед такими строгими судьями.

— Не волнуйся, Теодота, — сказал Перикл, — Алкаменес не зря расхвалил тебя нам, он умеет распознать прекрасное.

— В самом деле, — сказал Сократ с улыбкой, бросая взгляд на Аспазию, — он всегда первый находит прекрасное.

— В таком случае, пусть он берет на себя всю ответственность, — сказала Теодота. Я не церемонюсь ни перед кем и никогда не отказываюсь показать свое искусство. Вы желаете видеть мои танцы, я повинуюсь. Что вы хотите, чтобы я станцевала? Какую богиню вы хотите, чтобы я представила? Какой миф?

— Спрашивай нашего мудреца, — сказал Перикл, — мы пришли сюда по его желанию. Говори, Сократ, что ты хочешь, чтобы станцевала Теодота?

— Если вы и сама Теодота, — отвечал Сократ, подумав немного, — предоставляете мне решение, то я попрошу ее представить нам спор трех богинь о красоте, на вершине Иды, то есть предстать нам сначала Афродитой, затем Герой и наконец Афиной и показать, как каждая из них по своему старалась очаровать пастуха и получить из его рук награду за победу. Алкаменес обещал показать нам здесь, что такое грация и прелесть, поэтому мы хотим, чтобы Теодота была на сколько возможно грациозна и прелестна в самых разнообразных видах.

После того как Теодота удалилась, чтобы переодеться, Сократ заметил.

— Мы достигнем нашей цели, так как Теодота не похожа на других красавиц, которые сдерживаются и только по капле дают то, что хотят дать, она честно отдаст нам все, что может предложить и выльет на нас все свое искусство, как из рога изобилия.

Вскоре Теодота появилась в костюме, не мешавшем свободе ее движений. Вместе с нею вошли мальчик с цитрой и рабыня с флейтой. Они начали играть, и к музыке, мало-помалу, стали присоединяться движения Теодоты и было невозможно сказать, в какую именно минуту начала она танцевать. Она представила в танце сначала Афродиту, потом Геру, потом Афину. Это был один и тот же танец, повторенный три раза, но каждый раз с различным, свойственным той или иной богине выражением. Удивительно было видеть, какая перемена происходила во всех ее движениях: взглядах, жестах и мимике. Трудно было сказать чему удивляться более: богатству изобретательности и общей прелести исполнения или же грации и законченности отдельных черт.

Теодота, во время танцев, не спускала своего выразительного взгляда с Перикла. Он, как бы невольно, принимал участие в представлении, казалось, в нем она видела Париса, из рук которого хотела получить яблоко победы.

Когда Теодота закончила, Перикл выразил свое восхищение той прелестью и искусством, с которыми она выполнила свою задачу.

— Для нас это было не трудно, — сказал Алкаменес, — она в состоянии изобразить не только кротость голубки, но и дикость льва, жар огня, мягкий шелест и дрожание листьев.

— Я не сомневаюсь, — сказал Перикл, — что она умеет как и танцовщик, которого я видел недавно, представить мимикой все буквы алфавита…

— А что скажешь о Теодоте ты?! — воскликнул Алкаменес, дотрагиваясь рукой до плеча Сократа, который во время танцев не спускал глаз с танцовщицы и теперь погрузился в глубокую задумчивость.

— Я буду учиться танцевать, — серьезно сказал он, — до сих пор я знал только мудрость головы и мысли — теперь я знаю, что есть мудрость рук и ног.

Все улыбнулись, думая, что Сократ говорит со своей обычной иронией, но он продолжал:

— Такая прелесть размеренных движений, которую показала нам Теодота, непременно должна наполнять ум человека любовью к прекрасной соразмерности. Увидав их раз, человек, по необходимости, станет презирать все резкое и грубое. Я завидую, Теодота, тому чувству меры, которое живет у тебя в теле и душе.