Сначала мои мальчики с испуганным удивлением смотрели на поведение своего нового товарища, но вскоре привыкли к этому, стали присоединяться к его злым шуткам и услуживали ему с самым величайшим усердием. К счастью, до сих пор они еще ничего не выдумывали сами, а только верно исполняли то, что им приказывал Алкивиад. Когда я начинала говорить им о волке, то Алкивиад смеялся. Ксантипп и Паралос, видя, что Алкивиад смеется, а волк не показывается, также начали смеяться. Таким образом, я потеряла всякую власть над мальчиками: они меня более не слушаются. Их педагог — раб, состарившийся на службе нашего дома. Он упал с масличного дерева и сломал себе ногу, а Перикл из доброты, чтобы не утомлять его непосильной работой, назначил его присматривать за мальчиками. Теперь в доме нет спасения от ребят: они все портят и ломают, что только можно испортить и сломать, суются всюду, куда только можно, смеются над рабынями, бьют рабов. Стоит мне только захотеть их наказать, как они с быстротой молнии разбегаются в разные стороны и прячутся от меня, а Перикл, если я ему жалуюсь, смеется и всегда защищает Алкивиада…

В эту минуту рассказ Телезиппы был прерван появлением Паралоса, вбежавшего со слезами; два остальные мальчика следовали за ним по пятам.

— Мы играли в бурного Ахилла, — сказал Алкивиад, — который убил несколько человек, потому что принял их за ахейцев, и который был предком нашего дома, как говорил мой отец. Я был Ахиллом, Паралос и Ксантипп представляли его окружающих, и я только слегка побил их.

— Бесчеловечный мальчишка! — вскричала Телезиппа с гневом и позвала Ксантиппа и Паралоса, чтобы утешить их.

Между тем Эльпиника не спуская глаз глядела на маленького Алкивиада.

— Какой очаровательный мальчик! — сказала она. — Как хороши эти чудные, сверкающие глаза, этот ослепительно белый лоб, эти роскошные вьющиеся волосы.

— Он несносный мальчишка! — вскричала Телезиппа, раздраженная похвалами подруги.

Затем она позвала педагога, который, хромая, вошел в комнату.

— Как мог ты позволить Алкивиаду побить мальчиков! — вскричала Телезиппа.

— Он сам был занят в игре, — вмешался Алкивиад, — он стоял, изображая Троянскую лошадь, при помощи которой я хотел после пробраться в Илион.

Телезиппа с удивлением посмотрела на раба.

— Госпожа, — отвечал он, — я не в первый раз принужден исполнять капризы этого сумасшедшего, желающего ездить на моей спине, вчера он укусил меня за руку, как молодая собака…

— Нет! Скажи: «Как молодой лев!», — с досадой вскричал маленький Алкивиад.

— О, Зевс и Аполлон! — простонала Эльпиника.

Затем она ласково подозвала к себе мальчика.

— Ты мужественный ребенок, — сказала она, — и если бы жил во времена великого Кимона, моего брата, то, конечно, помог бы ему разбить Персов, но теперь, дитя, мальчики иначе воспитываются, чем прежде. Подумай только, мой милый, скоро и ты поступишь в школу, будешь учиться грамматике и гимнастике, точно также, как играть на цитре и на флейте…

— Нет! — вскричал Алкивиад, — я не хочу играть на флейте — это так некрасиво, приходится надувать щеки: вот так!

Говоря это, он надул свои щеки, как мог.

— Как он тщеславен! — вскричала Эльпиника и хотела поцеловать мальчика.

Но старым женщинам нет счастья с молоденькими мальчиками. Маленький Алкивиад, чтобы ускользнуть от поцелуя сестры Кимона, выпустил ей в лицо весь воздух, которым надул щеки и с ироническим смехом бросился бежать.

Эльпиника была раздражена. Она вскочила с места, чтобы сейчас же уйти.

— Ты видишь, — сказала Телезиппа, удерживая подругу за руку, — ты видишь, какова моя судьба! Так я живу, с этой обузой на шее, в доме беззаботного мужа, без всякого развлечения, тогда как могла бы быть женой архонта Базилия.

— Мой брат Кимон любил говорить, — возразила Эльпиника, — что «новые времена — злых времена!» Берегись, Телезиппа, и позволь мне сказать тебе, что если бы мы, женщины, соединились, то может быть свет не так скоро клонился бы к упадку.

3

Когда Перикл и его друг Анаксагор оставили дом первого, они пошли по улице, которая вела мимо большого театра Диониса, к подножию Акрополя, затем повернули с нее на дорогу, огибавшую западный холм Акрополя и ведшую в Агору.

Агора, этот центра афинской жизни, лежит как бы под прикрытием афинских холмов: с полуденной стороны ее возвышаются обрывистые скалы Ареогана и Акрополя, с западной стороны — холм Нимф, на котором, на южной стороне его, помещается знаменитая возвышенность Пникса. С полуночной стороны виднеется возвышение, на котором помещался храм Тезея и, наконец, на северо-востоке — возвышенность известного Колопса.

Эти славные, священные вершины как будто глядят на Агору. Среди них помещался жертвенник двенадцати первых олимпийских богов, здесь же возвышались изображения десяти мифических героев Аттического народа, напротив которых помещались статуи девяти архонтов. Здесь же было место собрания совета пятисот.