Читаем Асфальт и тени полностью

Заночевали в маленькой баньке. Утром Иван узнал в напугавшем ночном незнакомце своего одноклассника Мишку Самсонова. После несчастного случая на охоте Мишка остался калекой. Врачи удивлялись, что выжил. Сому, как его дразнили в школе, разворотило правую половину лица, когда он пытался достать из ствола невыстреливший патрон. Жена не вынесла его уродства и бросила, люди шарахались, пластические операции тогда были редкостью, да и стоили больших денег. Чтобы не спиться, Мишка ушел в горы, зимой промышлял пушниной, летом — заготавливал дикоросы. С годами одичал, к незнакомым людям перестал подходить, изредка появлялся лишь у матери. Иван долго рассказывал ему новости, помалу выпытывая про Шорца. После разговоров туман вокруг таинственной фигуры не то шамана, не то святого лишь сгустился. Сам Шорец на следующий день к обеду появился — со здоровенным берестяным коробом за плечами. «Травки принес», — пояснил Мишка и поспешил навстречу огромному седобородому старику с пронзительными серыми глазами.

В избушку, над входом в которую висели три черепа: оленя с большими ветками рогов, а по бокам — волка и огромного медведя, Игнатий Петрович зашел один. Вышел прокурор через час, бледный, с немигающими от страха глазами. Провожая их до большущего, пострадавшего от молнии кедра, Шорец, внимательно взглянув на Ивана, громким трескучим голосом произнес:

— У тебя, партейный, все будет хорошо, приходить ко мне по чужим нуждам будешь часто, а по своей — годков через пятнадцать.

Тело сына прокурора нашли под грудой мусора в подвале заброшенной насосной станции. Как и сказал Шорец, убили его друзья по институту, «от скуки», как они заявили на суде.

Вот уже знакомый подъем, еще поворот, небольшой спуск, и на солнечном косогоре, защищенном от ветров подковой отвесных скал, среди вековых кедров должны показаться темные бревенчатые строения, скрытые густой летней зеленью. Предзакатно пели невидимые птицы, напоенный лесным разнотравьем теплый воздух прижимался к земле, дышалось легко и вкусно. У покалеченного небесным огнем кедра сидел с отрешенным лицом худющий Мишка. Густая черная, с проседью, борода закрывала лицо, только там, где была рана, волосы росли как-то неровно, клочьями.

— Привет, одноклассник, — обрадовался Иван, скидывая на землю рюкзак и присаживаясь рядом. — Чего молчишь? Я вам гостинцев принес.

— Опоздал ты, Иван, на три недели опоздал, не дождался тебя Селиван Прокопьевич…

— Да ничего, я его дождусь, мне нынче спешить некуда, погощу пока у вас, по хозяйству помогу. Я двумя лодками пришел, там и доски, и инструменты.

— Глухими вы там, в городе, стали, я тебе говорю — помер Шорец. Тебя все ждал.

У Ивана перехватило дыхание, лиловые пятна заплясали перед глазами, досада и дышащая сквозняком пустота навалились на него. Горы, люди, личные неурядицы вдруг перестали существовать. Пульсирующий ритм времени вытянулся в одну непрерывную, бесконечную линию, как будто что-то итожа.

Уже стемнело, на высоком небе зажглись поминальные звезды, а две одинаково сгорбленные горем фигуры все еще сидели у мертвого дерева, пока не растворились в темно-фиолетовом мраке безлунной летней ночи.

Павел Миронович Корчагин не брал взяток. За двадцать пять лет службы в разных гражданских ведомствах он постепенно рос по канцелярской части и к пятидесяти двум дослужился до начальника отдела одного из управлений. Ввиду щекотливости темы опустим его название, да и я слово дал не вдаваться в подробности.

Так уж приключилось, что за долгие годы службы никто Павлу Мироновичу взяток не предлагал, а сам-то он тушевался. Намеки на сию щекотливую тему, даже со стороны коллег, вгоняли его в краску, и он спешил свернуть разговор. Сослуживцы единодушно решили, что Мироныч по части погреть руки еще тот дока. Раза три на него писали анонимки, назначали проверки, приходили домой ответственные товарищи. Но нет худа без добра: после второго «промывания», видя его аккуратную нищету, сдвинув очередь, дали хорошую трехкомнатную квартиру. Конечно, в те времена было легче — и льготы, и продпайки, и спецстоловая, и путевки, и детский отдых, да мало ли… Что понапрасну душу-то бередить?..