Читаем Арсенал эволюции полностью

— Не дождешься ты подробностей. У него маразм. Не помнит ничего.

— Ясно, — протянул я в задумчивости. — А какие доспехи оттуда еще надо вытащить?

— Шлем, щит и кирасу.

Тут наконец у меня созрела та мысль, которая крутилась в голове после того, как Атом показал трюк с исчезающим входом.

— Слушайте! Так раз кто-то из вас туда может проникнуть, а потом дверь пропадает, значит, это какие-то чары. А если один из вас зайдет, а потом я сквозь эти чары тоже пролезу, это же получается, что мы вдвоем туда сможем попасть? Можно и так попробовать! Ну что? Кто со мной?

Я смотрел на лица нашей компании и понимал, что моей радости никто не разделяет. Все молча отводили взгляд.

— Знаешь, Арсенал, — наконец ответил за всех Атом, — из этого погреба ведь никто из наших живым не возвращался.

— И что? Палыч, который вытащил оттуда меч, между прочим, тоже в склепе свой страх увидел. И что-то мне подсказывает — он тоже там, скорее всего, мог остаться навсегда, если б не граната. А у меня пиротехники нету.

— Он все-таки вышел оттуда живым, — оправдывался поручик.

— Ладно, а если я в этом погребе погибну? Придется ведь кому-то из вас туда сунуться следующим! Тогда что? Вдвоем ведь намного больше шансов!

— У нас приказ: если ты не выйдешь в течение суток, отправляться с мечом обратно в Гладу. Нет смысла еще терять людей.

Ах вот оно как! Вон как меня используют эти трусы несчастные! Я ведь себя изначально как минимум слоном в этой игре чувствовал, а тут, оказывается, пешка разменная! Выходит, мною можно рисковать, а вот остальными — нет. Хотя чему тут удивляться? Чего я, собственно говоря, хотел от чужого мира? Доброты, понимания, уважения? Черта с два! Выжмет из меня князь все возможности по максимуму — и в урну. А начну артачиться — в расход, причем руками моих же сотоварищей по команде. От таких размышлений стало грустно, и лезть смерти в пасть ради какого-то левого дяди расхотелось.

— Устал я. Завтра спущусь. Мне кажется, надо быть в форме, чтобы удачно туда зайти, — заявил я и молча пошел спать.

После этого инцидента мое желание встретиться с Арлетой, заслужить прощение и добиться своего счастья обострилось, отбросило все лишнее, стало более четким, обрисованным. Просто другого смысла своего существования в этом мире я не видел. В этом мире, где меня либо презирали, либо не замечали, либо пытались бессовестно использовать в своих целях. Ради того чтобы вернуть простые, искренние чувства, что были между мной и охотницей, я готов был пройти через все испытания, выжить, а потом, когда-нибудь, со скупой сочувствующей улыбкой соболезновать князю по поводу его краха, подстроенного согласно моим нуждам. И с чувством самоудовлетворения лицемерно корчить из себя заботливого друга. А завтра я просто войду в этот погреб и достану все доспехи, но не для княжества Мидлонского, а чтобы выжить! И для этого важного мероприятия невеселый ход мыслей следовало перенастроить на безбашенный позитив! Хотя бы попытаться…

Так как спалось все равно плохо, я поднялся на удивление раньше остальных, вместе с утренней зарей, и принялся раздавать налево и направо тонизирующие пинки, приговаривая:

— Ну-ка, давайте резче, служивые! Чему вас там на вашей армейке учат? Сейчас я быстренько за железом туда и обратно, чтобы к этому времени кофе уже дымился! И помчимся бегом домой, а то наше развеселое цирковое пятно со всех спутников и деревьев видно. Нечего в этом захудалом королевстве задерживаться.

Пока народ нехотя потягивался и зевал, я без лишних раздумий схватил факел, зажег его, подошел к погребу и отворил дверь. Днем в глубине спуска тьма, казалось, была еще гуще, чем ночью. Утро в степи выдалось теплым, но изнутри склепа ледяным контрастным душем в лицо пахнуло сыростью, и по спине маршем прошлись мурашки. Весь положительный настрой, над которым довелось работать чуть ли не целую ночь, за считаные секунды растворился в атмосфере.

Но я встряхнул головой, разбросав налипшие предательские мыслишки о малодушном побеге, резко выдохнул и с уверенностью начал спуск. Назад не оборачивался — смысла в этом не было. Никто из якобы друзей сейчас не мог помочь мне даже подбадривающим жестом или взглядом.

Открытая настежь дверь пропускала дневной свет не более чем на пять-семь ступенек, а дальше даже полыхающий факел с трудом отвоевывал у темноты клочки пространства.