Есть ли писатель, который, пытаясь описать ландшафт, свет, характер или судьбу, не чувствовал бы удары отчаяния, кто не замечал бы, что описанные им краски природы неправдивы, что свет выглядит не так, как он написал, что написанное им оказалось ниже или выше того, что сотворила судьба? Представьте, что говорить тогда об истории Франции — тайной, скрытной Франции, новой и неизвестной ни для ее друзей, ни для врагов, ни даже для самой себя! Во Франции больше нет хлеба, вина, огня. Но, прежде всего, в ней больше нет закона. Гражданское неповиновение, индивидуальный или организованный бунт стали долгом перед родиной. Национальный герой это человек под прикрытием, изгой вне закона. Он меняет место жительства каждый день, каждую ночь. Он живет под чужим именем, чужим адресом, с чужим лицом. Чиновники, полицейские помогают бунтарю. Он находит пособников даже в министерствах. Он нарушает порядок, даже не задумываясь об этом. Тюрьмы, казни, пытки, преступления, внезапные облавы, летящие пули. Люди умирают и убывают с естественностью.

Для внешнего мира Виши продолжает играть роль правительства. Но живая Франция вся ушла вглубь. Ее настоящее и неизвестное лицо обращено во тьму. В катакомбах восстания люди создают свой свет и находят свой собственный закон.

Где эти любвеобильные, легковесные французы, так довольные продуктами своей земли и настолько цивилизованные, что кажутся забальзамированными в своих удовольствиях и тонких искусствах? Они заполняют тюрьмы, концлагеря, их выстраивают перед расстрельными командами, их разрывают на куски, но они не плачут, не сгибаются и молчат.

И бесчисленные женщины всех классов, всех возрастов, эти женщины, которых считали самыми фривольными в мире, вызывают восхищение даже у своих палачей; женщины — курьеры, женщины — организаторы побегов, казней и рейдов.

Никогда еще Франция не вела такую возвеличенную, благородную войну, чем та, в пещерах которой печатаются свободные газеты, на поверхности которой она принимает своих свободных друзей и отправляет своих детей, где в камерах пыток вырванные языки, ожоги от раскаленных булавок и сломанные кости сохраняют молчание свободных людей.

И я знаю, что мне не дано описать это как следовало бы описывать это уникальное состояние милосердия, проходящего сквозь весь народ в подпольную чистоту, как невидимый росток пробивает почву холма…

Все на этих страницах — правда. Все это переживают мужчины и женщины во Франции.

Мне повезло, что во Франции у меня были друзья вроде Жербье, Лемаска или Феликса Тонзуры. Но именно в Лондоне мне удалось увидеть французское Сопротивление в самом живом свете. Меня это не удивило, как могло бы показаться со стороны. Из-за необходимости секретности, опасения быть пойманным, на родной земле рассказать обо всем было трудно и с большой предосторожностью. В Лондоне можно было побеседовать свободно. Рано или поздно в Лондоне встречались все выжившие лидеры Сопротивления. И этот необычайный переезд из Франции в Англию и обратно казался совершенно естественным. Лондон — перекресток самых странных судеб Франции.

Однажды я обедал со «Святым Лукой». В другой раз весенним утром в гостиной с большими окнами я беседовал с тремя французами, приговоренными к смертной казни. Они улыбались, глядя на деревья в саду, и собирались вернуться во Францию, чтобы снова уйти в тень и руководить своими отрядами…

У меня не было глупых амбиций дать полную картину Сопротивления. Все, на что я был способен — поднять краешек занавеса и дать хоть какое-то представление о пульсе жизни и о страданиях посреди сражения.

Жозеф Кессель

Побег

I

Шел дождь. Полицейский фургон медленно продвигался вверх и вниз по узкой скользкой дороге через холмы. Жербье был один внутри машины, кроме жандарма. Другой жандарм сидел за рулем. У охраняющего Жербье жандарма были крестьянские щеки и сильный запах мужского тела.

Когда машина свернула в переулок, жандарм огляделся.

— Мы немного отлучимся, но я полагаю, что вы не спешите.

— Нет, конечно, нет, — сказал Жербье с широкой улыбкой.

Полицейский фургон остановился перед отдельно стоявшей фермой. Через решетку Жербье мог видеть только кусок неба и поля. Он услышал, как водитель вышел из машины.

— Это не продлится долго, — сказал жандарм. — Мой партнер просто пойдет купить немного продуктов. Нужно стараться как-то выжить в эти трудные времена.

— Это совершенно естественно, — ответил Жербье.

Жандарм посмотрел на своего узника и покачал головой. Этот человек был хорошо одет, говорил в открытой манере, у него было приятное лицо. Что за ужасные времена. Он был не первым для жандарма человеком в наручниках, за которого он ощущал бы некое беспокойство.

— Вам не будет слишком плохо в этом лагере! — сказал жандарм. — Я не говорю о пище, конечно. До войны ее не ели бы даже собаки. Но за исключением питания, лагерь этот самый лучший во Франции, как мне рассказывали. Это немецкий лагерь.

— Я не совсем понял вас, — заметил Жербье.