Пушка. Нет, не просто пушка. Это все равно что назвать рай «каким-то местом». Эта пушка чудовищна. И, как и до́лжно, она носит имя чудовища. Василиск. Самое большое орудие из всех, когда-либо сделанных. Вдоль нее могут улечься пятеро высоченных янычаров. И самый высокий из них не сможет обхватить руками ее бронзовое жерло.

Дыши, Грек! У тебя есть время. Пройдут дни, прежде чем чудовище сможет выстрелить ядром, что больше винной бочки. Однако едва она начнет… она будет стрелять, пока башня, на которой ты стоишь, не обратится в руины.

И тогда приду я.

Ибо я – Турок. Я иду босыми ногами крестьянина и латным сапогом анатолийца. Безумным рывком серденгечти[2], который жаждет смерти, и размеренной поступью янычара, знающего сотни способов уладить с ней дела. Я сжимаю ятаган, косу и копье, мои пальцы тянут тетиву и спуск, я держу запальный фитиль, который опустится в живот чудовища и заставит его выплюнуть ад.

Я – Турок. Здесь сотня тысяч меня. И я пришел, чтобы взять твой город.

Часть I

Альфа

Глава 1

Пророчество

Годом ранее

Эдирне, столица Османской империи

Апрель 1452 года

Этот дом немного отличался от прочих, обращенных к реке. Жилище торговца, его фасадную стену с обеих сторон дубовой двери пронизывали большие квадратные проемы. Забранные решетками, чтобы не пустить чужаков, они призывали прохладный ветер, способный умерить летнюю жару.

Однако сейчас было начало апреля, проемы закрывали ставни, и Хамза поежился. Однако не холод был истинной причиной мурашек, бегущих по коже. Ею был полуночный час. Дело, по которому они пришли сюда. И особенно сам дом.

– Это то место, го…

Он оборвал себя. Пусть даже двое мужчин явно были одни, они не произносили вслух свои титулы. Эрол, так желал зваться его младший спутник, имя, которое говорило о храбрости и силе. Хамзе было дано имя Маргруб. Это означало «желанный». Молодой мужчина настоял на нем с улыбкой, поскольку ни в малейшей степени не находил Хамзу желанным.

Нежеланный, но полезный. Именно поэтому он настоял, чтобы только Хамза сопровождал его к пользующимся дурной славой докам Эдирне, где торговцы строили свои дома, как крепости, а разумные люди ходили большими и хорошо вооруженными группами. Хамза был призван не за навыки телохранителя, хотя он искусно владел клинком, скрытым сейчас под одеждой. Младшему мужчине нужен был его разум.

– Пойдем, – сказал он. – Аллах – наш страж. Иншалла.

Сейчас, у цели, ответом послужил жест. Хамза поднял лампу, которую нес, открыл ее дверцу, поднес поближе. Его спутник уставился куда-то рядом с дверью:

– Да, это он. Смотри!

Хамза посмотрел. К раме у двери была прибита деревянная трубка толщиной меньше мизинца. Он знал, что это такое и что там внутри. Хамза опустил лампу, прикрыл дверцу, и к ним вернулись темнота и речной туман.

– Вы не говорили мне, что она еврейка.

Он не видел улыбки, но почувствовал ее в ответе:

– Все лучшие – из них. Стучи!

Хамза едва успел стукнуть дважды, как в двери открылось маленькое окошко. Их внимательно осмотрели, потом окошко захлопнулось, дверь отперли. Некто, скрытый тьмой за дверью, поманил их внутрь.

– Идите прямо вперед… друзья, – приказал тихий мужской голос.

Они подчинились, вошли в открытый внутренний дворик, щурясь от внезапного света: в скобах горели тростниковые факелы, изливая свет в сад, на четыре клумбы вокруг центрального фонтана.

Младший мужчина легонько вздохнул, приостановился. Хамза знал, что одной из величайших страстей его спутника было выращивание растений и цветов; делом, в котором он практиковался на случай черного дня, как до́лжно практиковаться каждому, было садоводство.

– Взгляни на чудо, о котором я говорил тебе… Маргруб, – пробормотал он. – Когда я приходил сюда летом, она сказала, что это ее работа, – и только посмотри! Она умудрилась сберечь травы, которые не должны были пережить нашу зиму. Ты наслаждаешься ими? – Он наклонился, глубоко вдохнул. – Я спрошу о них еврейку.

Хамза знал, что он не станет спрашивать. У молодого человека были вопросы, бесспорно. Но они не относились к уходу за травами.