Читаем Арктическое лето полностью

Морган не мог назначить свидание во дворце. Их Высочество сказал, что строит его в память о своем ушедшем из жизни отце, и свидание в подобном месте было бы явным непотребством.

– Ты меня понял? – спросил Морган.

– В половине восьмого, – произнес кули, кивая.

Все было сказано и, еще несколько раз брызнув на коврик, Морган ушел в комнаты, где его тотчас же скрутило чувство вины. Мечтать и воображать – одно, но совершенно другое – действовать; а он именно действовал. Или, по крайней мере, объявил о своих намерениях, что было столь же плохо.

В то же самое время, не отделимое от чувства греха, явилось предвкушение. И почти сразу же – наказание. Не прошло и десяти минут, как Морган услышал во внутреннем коридоре приглушенный шепот.

– Бурра-сагиб приказал прийти вечером, – говорил один голос.

– Вечером? – переспросил другой, скептический.

– Да. И он даст денег.

Морган бросился к двери, чтобы подслушать, но возбужденные голоса уже удалились, смешавшись с криками рабочих, которые двигали мебель в гостиной дворца. Послышались гневные возгласы, и Морган почувствовал – да он это знал наверняка, – что рабочие говорят о нем. Первые два голоса принадлежали кули и Бальдео, и это означало, что его слуга, от которого нельзя было иметь секретов, предал его, своего хозяина.

Ужасно. Ужасно! Все, чего Морган боялся, должно было случиться. Он всегда знал, что такой момент придет. Вскоре внизу послышался шум и, чувствуя подступающую к горлу тошноту страха, Морган выполз на веранду посмотреть, что происходит. Вышел он как раз вовремя, чтобы увидеть, как мистер Чаван, один из старших служащих, прыгает на тележку, запряженную волами, и, бросив в его сторону осуждающий взгляд, отправляется в сторону дома Баи-сагибы. Конечно же, он едет с докладом о его, Моргана, поведении.

Стыд был буквально неописуем. Не существовало слов, способных передать ощущения, которые Морган до той поры не испытывал. Он хотел умереть, раствориться. Как было бы хорошо, если бы порвались скрепы, соединяющие его с жизнью, и он исчез! Когда его приглашали сюда, то доверяли и полагались на его порядочность, и это место он получил, потому что был другом Малькольма. А теперь он навлек позор не только на свою голову, но и на голову поручившегося за него! Теперь все всё узнают. Слухи о его падении распространятся и наверняка достигнут святая святых его жизни, Уэйбриджа. И мать узнает все! От страха у Моргана подкашивались ноги. Как бы он хотел обратить время вспять! Как бы он желал, чтобы те произнесенные им слова никогда бы не были произнесены!

Но теперь оставалось только ждать. Несмотря на изнуряющую жару, Моргана бил озноб. В воспоминаниях он вернулся к дням своего первого приезда в Девас. До этого он некоторое время гостил у магараджи Чхатарпура – эксцентричного и милого человека, который содержал труппу мальчиков, исполнявших пьесы на сюжеты из жизни Кришны; и в первый же вечер Бапу-сагиб шокировал Моргана, намекнув на некоторые странности магараджи. Бапу-сагиб дал понять, что тот был не вполне мужчиной, и эти сведения он представил с притворной улыбкой, за которой скрывалось ехидство. Важны были не столько слова, сколько выражение лица и тон, надолго остававшийся в памяти Моргана. И тогда он решил при первой возможности прервать дружеские отношения с магараджей Деваса. Не получилось, и теперь, вспомнив те слова Бапу-сагиба, Морган почувствовал, как они жалят и его. Если Их Высочество мог с таким презрением говорить о другом магарадже, то какое негодование и презрение он вложит в подобные же речи о нем, Моргане, который, в общем-то, являлся чужаком?

Но вот приехал Бапу-сагиб; Морган слышал, как прибыл его экипаж. Прошло не больше часа с тех пор, когда мистер Чаван отправился с докладом. Крайне важно было вести себя так, словно ничего не произошло, и Морган отправился вниз, чтобы встретить Их Высочество.

Совершенно очевидно – худшее свершилось. Бапу-сагиб был настроен дружелюбно, но несколько отчужденно, и Морган увидел в его обычной улыбке нотку скепсиса.

– Откуда вы здесь появились? – спросил он.

Подобных слов он никогда раньше не произносил.

Морган что-то пробормотал в ответ.

Их Высочество стремительно прошел в комнату на первом этаже – из тех, что редко посещал. Само по себе это означало некий сдвиг в отношениях; вероятно, он собирался что-то сказать. По пути внимание магараджи привлек некий истощенного вида мальчик, покрывавший краской стенную панель. На мгновение задержавшись, он пробормотал себе под нос:

– Везде… И никуда от них не деться.

И сердито отправился дальше.

Что это могло означать, если не обвинение? Все обстояло именно так плохо, как представлял себе Морган. А может быть, еще и хуже – магараджа явно нагнетал обстановку. Еще одно замечание он сделал чуть позже по поводу того, что происходило в соседнем дворе.

– Какая от этого польза? – скептически спросил он. – Нельзя же, подобно той самой птице, зарыть голову в песок и считать, что спрятался? Вы знаете, что за птицу я имею в виду. Как ее зовут?