Читаем Арена полностью

— Бабушка, пожалуйста… я в душ, а потом расскажу, а потом спать… у меня сегодня смена в «Звёздной пыли», но я не могу… спасибо, Роб, пока.

— Пока, — он чмокнул её в щёчку и ушёл. Она позвонила в кафе, потом ушла в душ — и это без объяснений, потом вышла в полотенце, села с ногами на розовый диван и рассказала.

— Я сума сойду! — закричала бабушка. — Подожди, я сейчас… — сходила за валидолом, рассосала таблетку. — Подумать только… тебя ведь могло не быть… ты могла погибнуть… если бы не Роб Мирандола… Бог благословит его, у него всё получится в жизни, я буду об этом неустанно молиться. Но чтоб нога твоя в собор больше не ступала.

— Бабушка…

— Отцу Томашу нужно перенести алтарь куда-нибудь на улицу, внутри мессы служить нельзя.

— Каски можно всем выдавать на входе…

— Очень смешно.

Ангел зевнула и ушла спать. Никогда ещё её розовая кровать не казалась ей такой прекрасной. Вечером все вернулись с работы, а она ещё спала; тихонечко зашли мама и Дениза и поцеловали её поочерёдно; бабушка оставила на кухне ужин: английский пирог с почками и телятиной, накрыла салфеткой; его хорошо есть холодным; и кувшин тыквенного сока, и кувшин молока; и домашний мармелад; Ангел проснулась ночью, когда все уже спали; увидела, что заснула в полотенце; перелезла в пижаму, потом передумала и оделась, поняла, что простужается, — ночь на каменном полу церкви даёт о себе знать; надела лёгкий белый свитер в обтяжку, джинсы, полосатые — розовые, белые, серые — носочки и розовые балетки; вышла на улицу. Скери спал. Воздух опять был пьянящий — сирень, черёмуха, ранние розы, море, — хотелось набрать его в бокал и пить; влюбляться. Ангел подумала: а не поискать ли дом Роба, сесть к нему на подоконник — такой парень, как он, наверняка спит с открытым окном, чтобы видеть дивные сны и утром касаться ногами раскалённого от холода пола, и бежать быстро в душ; и радоваться весне; как ей хотелось быть сейчас Сеси из «Апрельского колдовства» Брэдбери — проникнуть внутрь его сильного молодого тела, заставить поцеловать себя… Вздохнула, обняла себя руками, поняла, что не расскажет никогда о том, что происходит с собором, ни Кристоферу, ни Оливеру; а вот кому стоит — это Милане. Можно вместе в сыщиков поиграть, поискать вокруг собора вишнёвые окурки… Она написала по электронке, легла опять спать; всю ночь ужасно мёрзла, собрала по дому все пледы, какие были; утром бабушка нашла её с температурой возле камина, который она пыталась развести; вызвала врача; Ангел уложили в кровать, завалили одеялами; и она спала и спала; помнила, что приходил Роб, принёс цветы; они чудесно пахли; букет тёмно-синих гиацинтов; а потом проснулась почти здоровой и обнаружила, что рядом, на подушках диванных, под розовыми пледами, как Дюймовочка среди лепестков розы, спит Милана…

С Миланой они познакомились на одной из крыш мира; вернее, Балбригана, соседнего со Скери города; летом Ангел много летала, даже днем, — и очень-очень высоко, над всеми проводами; Балбриган она тоже очень любила — это был настоящий морской город, больше Скери раз в пять; солнечный, весь пропахший рыбой и морской капустой, порт, там были доки, там было три маяка; и высокие здания; Ангел опустилась на одно из них — какой-то дорогой жилой дом, весь в зеркалах и цветах, и вместо балконов — площадки, чтобы люди могли поставить там скамейки или барбекю или просто развести маленький персональный сад; на крышу был выход только у консьержа; поэтому Ангел села спокойно, раскрыла книжку, открыла сок и тут увидела, что не одна: неподалеку загорала голышом очень красивая и уже достаточно смуглая девушка. Ангел засмущалась, не знала, улетать или просто не шуршать; но девушка, видно, её почувствовала, сняла очки — смешные, в форме сердечек, как у Долиты Стэнли Кубрика, сказала просто: «привет».

— Здравствуйте, извините, я не знала, что вы здесь…

— Что за сок?

— Тыквенный.

— Поделишься?

Ангел перебралась ближе к девушке и протянула сок.

— Ты здесь не живёшь, — определила девушка. Она была её возраста, может, чуть старше; волосы тёмные, длинные, с оранжевыми и красными прядями; и ярко-синие глаза; она была похожа на вечернее коллекционное красное платье от Версаче; всё в пайетках, но при этом не вульгарное; для красной дорожки. — Как тебя зовут?

— Ангел… Ангел Вагнер.

— А я — Милана Эрнестина. Ты летаешь?

— Что?…

— Я видела, как ты села на крышу. Ты летаешь.

— А ты живёшь в этом доме?

— Если бы я жила здесь, я бы загорала на балкончике… Нет, я тоже летаю, — так спокойно, будто речь шла всего лишь об умении играть на фортепиано «К Элизе», — летом в основном, с целью позагорать; ищу самые высокие дома; здесь здорово, высоко, никто не пялится, и никто не ходит — нет ни труб, ни антенн; и крыша не течёт; так что даже никаких ремонтников… Ну ладно, не буду тебя смущать, — она стала одеваться: белое кружевное бельё; белое полупрозрачное, всё в разрезах, батистовое платье; босоножки с длинными завязками из шёлка; на всю спину у неё раскинулась татуировка — огромные крылья.

— А кто ты?