Читаем Арена полностью

— Иногда я вспоминаю всё, что видел в этой жизни: это как смотреть фильм, который видел раз сто, но всё равно нравится — бояться…

В один из таких вечеров дедушка сидел с трубкой; он курил настоящий английский табак, цитируя фильм «Ганновер-стрит»: «что у вас за табак?» «ароматический, французский» «хороший, наверное» «дерьмо»; на ковре валялись части мебели, Клавдия искала ножку от стульчика к пианино; на столе — чай с бергамотом, курабье свежее, книга о розах, она увлеклась ими после рассказа дедушки о Ричи Визано, — и Клавдия в обмен рассказала ему о Лукаше, обхватив ноги руками, уткнув подбородок в колени; просто, без эмоций почти; будто это случилось с её подругой, причём даже не близкой — знакомой, которой делала перевод не в первый раз; дедушка сразу поверил, перестал курить даже, расстроился, что история такая страшная.

— «Страшная»? Ты думаешь, дедушка, она страшная?

— Конечно. Парень умер, а ты тут сидишь и печалишься по нему, потому что влюбилась в него, да поняла не сразу.

— Ну вот, Кеес тоже так считает.

— Кеес умный парень; он не тот, кто есть, я ведь прав? — дедушка знал Кееса, они с Мэри и Вальтером приезжали пару раз все вместе, пололи грядки, сгорали на солнце, мазались простоквашей с рынка, пили домашний лимонад.

— Я думала, ты их не различаешь.

— Да уж, конечно, так я стар, слеп; может, я ещё и цветов не различаю…

— Ты не дедушка, ты бабушка: дедушки не разбираются в чувствах.

— Ах, Клавдия, да у тебя на лице написано — оно истончилось, будто ты не отдыхаешь у меня, а диплом пишешь; не спишь ночами, клеишь, раскрашиваешь — это ты сублимируешь.

— Ах, дедушка, я вовсе не влюблена, я просто переживаю: вдруг он и вправду умер, не попал, не вернулся в свой мир, домой; бродит где-нибудь в Древнем Риме или вообще в нереальной галактике типа «Безумного Макса»; мне бы как-нибудь проверить…

— А как ты проверишь? Только твоё сердце подскажет тебе, что с ним.

— Моё сердце как раз и подсказывает: что-то не так…