Читаем Арена полностью

Засвистел чайник. На голоса вышла мама; «ой, — сказала, — здравствуйте, я помешала»; она была в белом халате и с полотенцем на голове, с кучей кремов и гелей в руках. «Мама, ты чего, иди сюда; это Магдалена. Магдалена, это моя мама». «Здравствуйте», — Магдалена встала, покраснела. «Мам, Магдалена принесла пирог, она сама его пекла». «Наверное, он потрясающий, мы покупали в вашей кондитерской, всё было просто потрясающее». Хьюго смотрел пытливо на ту и на другую — и понял, что они друг другу понравились, — словно разбили флакон духов и дивный запах разлился по комнате: цветы и фрукты, Pure White Linen. Они попили дружно чаю, Магдалена всё время что-то рассказывала: про собак, про кондитерскую, про городок, про своего младшего брата, — и Хьюго был рад, что они с мамой могут молчать и просто слушать; пирог оказался невероятный — праздник шоколада вместо Пасхи. Потом мама поблагодарила, улыбнулась лукаво Хьюго: «глаза действительно зелёные; а я думала, мальчишки таких вещей не знают, не запоминают, — как там в «Мулен Руж»: "Я не помню, какого цвета твои глаза, но помню, что они самые красивые на свете"» — и ушла в свою ванную — петь Турандот; «пойдём, я покажу тебе свою комнату», — предложил Хьюго. «Старый красный диван и много-много рисунков — ты рассказывал, здорово», — и они поднялись по деревянной лесенке наверх; и Хьюго открыл дверь в свою комнату. Она и вправду была вся в рисунках — Магдалена сразу пошла их рассматривать. Вместо лампы у Хьюго висело несколько новогодних гирлянд, вместо кровати стоял широкий низкий вельветовый красный диван; «мне с детства родители разрешали заснуть за рисованием или чтением, прямо в одежде, на диване, и так и спать всю ночь»; «а этот диван правда из детства?» «да, ему ровно-ровно лет, сколько и мне; папа купил его для меня в день моего рождения, подумал: какая классная вещь, а вдруг, когда мои сын вырастет, не будет таких шикарных диванов, а будут, как у фантастов, белые кушетки стальные — и всё, и вообще нельзя будет получать удовольствие от валяния, а только работать и стремиться, летать в космических кораблях, спать в анабиозных камерах…» — Хьюго покраснел, когда заговорил об отце, но Магдалена только села на краешек дивана, погладила вельвет и пробормотала, как это здорово — иметь свои вещи, только свои и больше ничьи. Рисунки её напугали — понял Хьюго, не так напугали, как психолога или обыкновенную девушку, а так, словно она начала что-то думать, догадываться; придёт сейчас домой, наколдует, раскинет на Таро — и конец ему, Хьюго; завалить её, пока она сидит на моём красном диване, сжать до боли в костях… Но Магдалена уже встала, коснулась кончиками пальцев одной картинки: кровь? Иногда Хьюго рисовал просто картинки — без сюжета, без привязок: девушка-эльф танцует на огромной ладони, превращаясь в танце в полупламя-полуцветок; затопленное дерево, узловатое, ветвистое, — и на верхней ветке сидит мальчик, болтает ногами; замок, окно, в окне грустит дама, нежная, лёгкая, а на фоне луны — юношеский силуэт с крыльями и лилиями — то ли тоже эльф, то ли вампир Лестат… И на некоторых картинках вместо красного была кровь.

— О чём ты мечтаешь? Летать? Стать знаменитым художником? Путешествовать?

— Нет, просто жить в квартире с красной лампой и рисовать; да, и ещё складывать пазлы. Мне бы хотелось быть кем-то странным — мальчиком из очень богатой семьи, который вдруг исчез, стал продавцом в ночном книжном магазине или смотрителем маленького провинциального кладбища…

— Никто не хочет быть собой.

— А ты?