Читаем Арбат полностью

Ося Финкельштейн стоял у лотка и смотрел вслед писателям грустным и едва ли не завистливым взглядом. Он провожал их такими глазами, какими провожают удаляющихся богов на Олимп. Ему безмерно нравились их интеллигентная, неброская раскованность, умение с иронией говорить с толпой, отсутствие страха и закомплексованности при виде представителя власти, неважно — фээсбэшников или ментов, когда тебя вдруг зажимают в кольцо и требуют предъявить документы. Эти слова — «документы», «документики», «гражданин» — время волокло за собой, как грязный шлейф, со времен энкавэдэшников, никто никогда не знал, чем может закончиться общение с «сапогами», такое прозаическое, на первый взгляд. Никогда нельзя было просчитать, что именно от тебя надо, кто их прислал. Общение с «сапогами» никогда не оставляло светлого следа в душе, не оставляло и тени почтительности к власти, скорее, вызывало чувство брезгливости. Автор никогда не обратился бы к ментам, даже если бы его избивали, убивали на Арбате. Скорее, он бы обратился к братве. Они были надежнее, они держали слово. Менты не вмешивались в криминальную уличную жизнь, в ее сложные пульсации, в пробегавшие электрические разряды, в разборки. Они давали жить «мазунам» у обменных пунктов, они дружили с Нурпеком, Кареном, Закией, Садиром. Никого не удивляло, если на Арбате средь бела дня лежал на асфальте прикрытый газетами труп. Толпа его обходила стороной, как обходят кучку дерьма, разбившуюся бутылку кефира, труп собаки… Никто не наклонялся, чтобы проверить — а может, человеку просто плохо? Не удивляли москвичей и лежавшие частенько у парапета осенью и зимой мертвые бомжи, обессилевшие от холодов, от дрянной пищи из мусорных арбатских баков во дворах, считавшихся у бомжей самыми богатыми в России по качеству и количеству объедков, потому что в арбатских ресторанчиках ели так обильно, как не ели нигде в полосе Нечерноземья и Черноземья.

Будь у автора время и место на страницах этого повествования, он бы описал ресторанную арбатскую жизнь. Но сейчас она, как говорят менты, просто не в масть, не в кайф. С началом холодов бомжи накатывали на Москву, как прилив неотвратимого бедствия, и перед этим бедствием даже менты были бессильны, они не знали, куда девать бомжей, власти не предусмотрели для них ни приютных домов, ни резерваций, и они тихо, медленно вымирали в зимние длинные ночи, ютясь в старых машинах с ржавыми боками и выбитыми стеклами. Попасть в сырой подвал, пованивающий душной теплотой, крысами и мышами, — было для них мечтой. Зимой они мерли как мухи. Менты по рации вызывали «скорую» или, как говорили на Арбате, «труповозку», а потом шли в кафе преспокойно есть пирожные.

Ося побаивался ментов. Он был закомплексован. В глубине его души, где-то на самом дне, жили зародыши, неистребимые зародыши страха, и если на него начинали наезжать власть, чиновники или бандиты, — страх этот мгновенно вырастал до оглушительных размеров, звеня пульсацией в ушах, путая мысли, меняя тембр голоса… Ему не столь была обидна сама по себе потеря лотка, сколь болезненной и смехотворной стала сама история его борьбы за возврат лотка, история, ставшая на Арбате притчей во языцех. Эту историю мусолили от скуки злые языки, с видимым сочувствием спрашивая его: «Ну скоро ты добьешь этих гадов и вернешь лоток?» Шестнадцать ходатайств отправил Ося заказными письмами на имя мэра Юрия Лужкова. Он уже не доверял приемщицам писем в самой мэрии в Вознесенском переулке, где никто никому не давал номера регистрации жалоб. Они ссыпались бесследно в бездну и не оставляли даже внятных отзвуков. Но однажды все же «отзвук» случился. Часть Осиных цыдулек, пройдя инстанцию Департамента потребительского рынка, попала с гневной резолюцией замминистра Рыбалова в управу «Арбат». Прозвучал суровый упрек в том, что высокопоставленные чиновники и сам досточтимый мэр вынуждены страдать из-за жалоб лоточников. И зачем вообще расплодили на Арбате столько склочников-лоточников, не умеющих ужиться в торговом мирке, который до сих пор только потому и существовал, что никому из начальства не доставлял беспокойства.

Глава управы Мозгачев почесал свою кудлатую голову и задался вопросом: а зачем вообще на Арбате присутствует «Экпериментальная студия»? И какое отношение имеют актеры к торговле?

Судьба «Экспериментальной студии» повисла на волоске. Этот волосок должен был закономерно оборваться в конце месяца, когда подписывались разрешения на очередное продление срока торговли. Ося сам усугубил свою беду. Но что поделаешь с этим проклятым еврейским упрямством, с этим неотвратимым халдейским, семитским упорством, которое не позволяет сложить оружие в борьбе, даже если это бумажная борьба с мэром и с азербайджанской группировкой.

Знай о страданиях Оси Мансур, контролировавший от азербайджанской бригады Арбат, он повелел бы Садиру вернуть Осе лоток. Но кто был Ося и кто был Мансур? Как судьба могла свести их? Помочь могло разве что чудо. Или, как говорил Фемистоклов, «вибрация магнитных полей»…