Читаем Арбат полностью

Книги Киндермана покупали, как картошку, жители Москвы и Подмосковья. Ими зачитывались в троллейбусах, в метро, в электричках, их покупали даже бедные пенсионеры, не питавшие любви к капиталистической новой России, к Кремлю, к Ельцину, к Путину. Они хихикали беззубыми шамкающими ртами и утирали слезы умиления. Было жаль это старичье, смеявшееся недобрым смехом. Их смех — единственное, чем они могли выразить протест режиму, но и этот протест был тоже смешон, мнение стариков не интересовало никого.

Удивительно, но «Кащенко» и «Семью» брали нарасхват и «новые русские», а ведь прежде они были равнодушны к литературе и брали в основном книги по технике сражений на мечах и стрельбе из арбалетов…

Сообщение по TV о награждении Михаила Веллера орденом Короленко подняло его сразу на особую высоту. До сей поры он был просто щипателем умершего СССР, теперь же ему как бы отводилась ниша в пантеоне культуры как гражданскому обличителю дурных нравов. Он обретал совершенно иной статус. Статус обличителя-гражданина. Некоторые даже пытались сравнивать его с Апулеем. Иные называли его «новым Козьмой Прутковым». Но факт, что орден Короленко подхлестнул к нему читательский интерес. Его романы, залегшие было на дно, опять вынесло на поверхность подводным течением. «Майора Звягина» включили в школьную программу как образчик советского быта… Севеллу наградили тоже. Он удостоился ордена Шиллера-Михайлова и медали Гаршина с мечами. Василий Аксенов рвал и метал. Мудрый писатель, а вот ведь ревнивец. И как простые смертные — болезненно честолюбив. Ему бы плюнуть на эти чертовы ордена, так нет же, напился с горя в ресторане «Записки охотника», вышел в «звериный вестибюль» и обломал у антилопы-гну рога. Понятно, что не специально, объяснял он метрдотелю. Дескать, поскользнулся на апельсиновой корке. Но двести баксов пришлось уплатить сверх счета.

И все же писателей старой школы: Веллера, Севеллу, Аксенова — затмевал своей необычной сатирической манерой Киндерман. Он не юморил явно. Он юморил как бы исподтишка, на манер Бернарда Шоу. Его юмор почти незримо плавал в контексте, не лез в глаза. Он не выпячивал желание насмешить. Он смешил как бы нечаянно, мимоходом и даже извинялся перед читателем за это. В том-то и крылось его особое обаяние. Веллер по сравнению с ним был просто плотник-топорник. У него щепки летели во все стороны, и на стройплощадке его романов было чертовски тесно, не хватало воздуха, не хватало перспективы…

Севелла же своим мягким старческим юмором тихо укачивал. Я любил его полистать на ночь. Прочитав пару страниц Севеллы, я видел чудесные сны. В этом тоже был особый талант, писательская деликатность. Он знал чувство меры. Держал как бы дистанцию от читателя и не пускал его в свою кухню, как Веллер, который готовил форшмак на глазах у публики, как Якубович и Макаревич, разбрызгивая во все стороны морковный сок и кетчуп «Балтимор»…

Вровень с Киндерманом на рынке книг шел разве что Уткинсон. О желчности этого человека ходили легенды. Он извел колкостями не одного партийного работника в былые времена, выжил из квартиры собственную тещу. Он мог вызвать ненависть гаишника одним метким словцом, а другим тут же свести гнев на милость. Он был мастером гротеска. Он проповедовал в прозе «новый призматический стиль», стиль преломления граней сознания, разработав теорию опрокинутых фрустраций. Немного заумно, да. Но в сравнении с ним Хармс и Друзкин были просто детьми. Да, тип еще тот. Но талантище. Мощи в нем было, что в высвободившемся нейтроне, слетевшем ненароком с орбиты. Он валил читателя плошмяком, снопами, повергая дам в шок своими замысловатыми сравненьицами. После романа «Рыжий бес» ни один критик по эту сторону Ледовитого океана и Атлантики не сомневался в том, что он переплюнул Лесажа с его «Хромым бесом», слабым подражанием «Хромому бесу» Луиса Велеса де Гевары.