Читаем Арбат полностью

Ну скажите честно, разве вы отказались бы купить роман Хантера Томпсона после всего услышанного всего за семьдесят рублей? И черт с ним, что в книге лишь триста сорок страниц и она в мягкой обложке. Василий мог бы продать роман Хантера и за сто рублей, но он придерживался принципа: не ломи, привечай, прикармливай постоянных клиентов, делай скидки при покупке нескольких книг. Он не позволял себе «впарить» клиенту какую-нибудь муру вроде эротического романа Краснухина «Ниже ватерлинии» или скабрезную «Голую пионерку» Кононова. Он обожал покупателей-эстетов, которым книга нужна не для того, чтобы «убить время», а для насыщения духа, и предпочитал торговать психологией, философией, историей. Он получал куда большее удовольствие от продажи «Велесовой книги» или Дж. Тойнби «Постижение истории», нежели от стоящих вдвое дороже американских учебников английского языка для эмигрантов. В свободные минуты Мочалкин непременно что-нибудь читал, он насыщался книгами, как хлебом. Маленькая «наркотическая библиотечка» его прельщала меньше всего, однако он все же прочел отечественный наркошедевр Баяна Шерина «Низший пилотаж», хит двадцатых годов, некогда запрещенный роман Виктора Агеева «Кокаин», Теофиля Готье «Клуб гашишистов», «Клуб любителей гашиша», «Трубка опиума», Шарля Бодлера «Искусственный рай»… Наркороманы покупали не те дикари-ширялыцики, которые тусовались на Арбате и на Лубянке, на Воздвиженке, где продавали наркотики, и на пятачке у забегаловки «Мальборо» на углу Никитского бульвара, а утонченные ценители кайфа, рыцари иглы, заложники гомеостата, умеющие удержаться на грани альгедонизма и вынырнуть из запредельной небытийности, куда они погружались лишь на время, как опытные пловцы баттерфляем. Эти покупатели астенического телосложения, с возбужденными маслянистыми глазами, сквозившими глубиной абсолютного футурума, спрашивали книги Олдса и Милнера, Стаффорда Бира, с презрением смотрели на Зигмунда Фрейда, считая его примитивистом, и посмеивались над поклонниками Карлоса Кастанеды, запутавшегося, как они считали, в мире мескалиновых грез, псилоцибиновых видений и кошмаров под влиянием отвара из мухоморов. У каждой философии, говорили они, есть свой химизм, свой ряд в таблице Менделеева.

Родись сегодня Платон или Сократ, они непременно прибегнули бы к наркотикам, чтобы познать четвертое измерение. Даже под влиянием пестицидов, этого мусора цивилизации, их философия обрела бы иной смысл, совершенно иначе смотрел бы на мир мудрец Гурджиев, разочаровалась бы в своей надуманной философии мадам Блаватская и, уколись она морфином, испытай экстаз, открыла бы, возможно, новое оригинальное учение, затмившее всех гедонистов древности… И именно определенный химизм консервантов группы «С» и «Б» в импортном сервелате обусловил формирование конституциональных особенностей мышления отечественных номенклатурных работников, высоких чинов ЦК КПСС, дежурных советских писателей — Альберта Лиханова, Александра Проханова, Олега Попцова…

Странное дело, эти выморочные читатели-запредельщики были прекрасными собеседниками, лица их всегда лучились улыбками, речи были полны незлого юмора, они никогда не торговались и чуточку смахивали на жителей какой-то другой планеты, на жителей некоей досотворенной абсолютности, блаженного «ничто». Они отражали мир, но не создавали. У них был избыток желаний, но они не были устремлены в будущее, они вязли и тухли в настоящем, эти желания гасли, как угли разбросанного веткой костра. И еще, как заметил наблюдательный и прозорливый Василий Мочалкин, у этих почитателей Хантера Томпсона и Уильяма Берроуза не было мечты. Они никогда ни о чем не мечтали. Отмеренный им мир мечты начисто съели морфин, эфедрин и фенамин, «мягкое порно». Этот мир загасило прекрасное, но мертвое сияние футурума.