Читаем Арбат, режимная улица полностью

Любочка молча кивнула головой в знак понимания и согласия с этой перспективой.

– Или, может быть, вы возражаете против высшей фазы коммунизма? – несмотря на ее согласный кивок предположил Свизляк.

Любочке хотелось закричать во весь голос, что она вполне согласна, что она приветствует высшую фазу, она ей тоже очень нравится, но поскольку она еще не наступила и на дворе пока еще стоит переходный период, она как бы предпочитала воспользоваться хотя бы этим преимуществом периода, одеваться и раздеваться, жить и дышать за закрытой дверью, а не на бесстрашных глазах Свизляка, но она нашла в себе силы только приложить руки к груди и еле слышно прошептать:

– Как вы могли так подумать, Фрол Порфирьевич.

– А то я смотрю… – сказал Свизляк и еще шире раскрыл кухонную дверь, подперев ее дополнительно чурбаком.

– А вас я давно уже что-то не понимаю, – с сожалением обратился он ко мне.

– А что вы не понимаете?

– В какой системе вы работаете?

– Я сам себе система.

– То есть как? Вроде частного хозяйчика?

– Да, вроде кустарного предприятия.

Свизляк покачал головой и усмехнулся.

– Но для какой-то организации все-таки работаете?

– Для к а к о й – то – да.

Свизляк очень внимательно взглянул мне прямо в глаза, и в зрачках его вдруг пробежала испуганная искорка. На секунду, на одну только секунду он подумал про меня: а может, я о т т у д а? Но он быстро откатил эту мысль.

– Тут что-то не так, – сказал Свизляк. – Все в системе, одни вы вне системы.

– Занимайтесь своими делами, – сказал я.

– А я, между прочим, народный контроль.

– У себя в учреждении.

– При Советской власти каждое учреждение – мое учреждение.

– Слушайте, мне не хочется сейчас с вами разговаривать.

– Это я не хочу с вами разговаривать. Идите в свою комнату. Еще неизвестно, чем вы там занимаетесь.

– Я печатаю фальшивые купюры.

Свизляк раскрыл рот и с ужасом посмотрел на меня.

– Вы это даже в шутку не говорите, – тихо и серьезно сказал он.

Я взглянул на него и понял, что сегодня об этом объективно напишет куда надо.

Бонда Давидович, стоявший у плиты над своей кастрюлькой, засмеялся, но Свизляк так на него политически взглянул, что тот осекся.

– Конечно, всякий политически сомнительный человек, – начал Свизляк, но в это время почтальон принес „Вечернюю Москву", и Свизляк, приняв газету, сказал:

– А вы, Бонда Давидович, я вижу, не интересуетесь текущей политикой.

Но кларнетист как будто и не слышал, стоял над своей кастрюлькой в ожидании, пока закипит, и молчал.

– Вся страна на лесах, – продолжал Свизляк, разворачивая газету „Вечерняя Москва", – на субботниках, воскресниках, а вы даже за похороны берете мзду, за смерть.

– Не трогайте меня, – тихо сказал Бонда Давидович.

– Вы индивидуалист, вот в чем дело, а мы отвергаем индивидуализм, и дуализм, между прочим, тоже,– прибавил Свизляк.

Бонда Давидович заткнул пальцами уши:

– Не приклеивайте мне ярлыки, я ничего не хочу слушать, я честный советский человек.

– Это ты-то советский человек, ха! – сказал Свизляк.

– Не говорите мне „ты", я с вами свиней не пас.

– Ты ведь аполитичный человек, – продолжал Свизляк, – а кто не с нами, тот против нас.

– Не смейте мне тыкать, – визжал Бонда Давидович.

– Ты шахер-махер, вот кто ты такой.

– Не смейте прикасаться ко мне! – вскричал вдруг голосом ущемленной кошки Бонда Давидович и запрыгал на тонких своих ножках, и свободно висящие штрипки кальсон ударили по галошам.

– Вы зачем кричите? – спокойно сказал Свизляк, – зачем привлекаете внимание?

– Вы…вы… – захлебывался Бонда Давидович.

– Поговорим в другом месте, – сказал Свизляк.

– В другом месте? – закричал Бонда Давидович. – Пожалуйста. – И распахнул пальто, раскрывая рубаху на голой волосатой груди, будто безжалостно подставлял ее под пули. – Я готов.

– Ну, ну, интеллигент, не психуйте, – сказал Свизляк, – на крик не возьмете.

– Прочь с дороги! – закричал Бонда Давидович и, схватив свою кипящую кастрюльку, пошел, высоко поднимая ноги, будто переступая через лужу. Глаза его горели, и он шел напролом, и огромный верблюжий Свизляк отшатнулся в сторону.

Не думал я, что доживу и увижу его смерть. Мне все казалось – он вечен.

Когда он умер, его собачья куртка долго еще висела на крючке в коридоре за дверью, пока ее всю не съела моль, и однажды от нее поползли полосы шерсти, и она рассыпалась в прах, как и многое другое, некогда казавшееся вечным и незыблемым.

Фонарь горел у самого окна, и комната была залита мертвым голубоватым светом. Видно было рыжее пятно на потолке, и паук, умерший в паутине, и еще что-то, затаившееся в атомной вспышке фонаря.

Улица гудела, рычала и сигналила, как обезумевший и охрипший духовой оркестр, грохотала, содрогалась, передавала дрожь через толстые каменные стены, чердачные стропила, через камень фундамента первого этажа, где звенели подвешенные люстры старой, отставной закамуфлированной актрисы.