Читаем Аракчеевский сынок полностью

И Копчик, потеряв в раздумье и нерешимости около полутора часа, вдруг с лихорадкой во всем теле, слегка пощелкивая зубами от боязни и трепета, принялся за дело. Он вдруг бросился, как бы рванулся с места, прямо в кабинет барина и взял ключ от чулана; отперев дверку, он выпустил сестру. Пашута вышла, бросилась на шею брату, расцеловала его и, задыхаясь от волнения, не вымолвив ни слова, махнула только отчаянно рукой и тотчас же вышла во двор. Ни слова не успел Копчик ни спросить, ни сказать сестре. Не до того и было… Он взял топор, вошел в чулан, переместив ключ, заперся изнутри и с небольшим усилием разломал и оторвал замок от двери. Замок вместе с ключом упал на землю, а дверь отворилась.

— Ладно, там разнюхивай. Ножом ли, топором ли! Я или Пашута! — нервно, судорожно шевеля губами, проговорил Копчик.

Вынув ключ из замка, он бросил его в самых дверях, а ключ быстро отнес и положил на то же место письменного стола. Затем он снова быстро двинулся, спеша сделать еще что-то неотложное, поскорее, но вдруг опомнился и произнес:

— Все! Что же больше-то? Все сделано? Да, все. Только что мне будет? Убить может.

И малый опустился на ближайший стул, так как ноги у него подкашивались. Однако, через несколько минут, он вспомнил про опоенную швею и перешел в спальню, и снова сел на стул близ самого дивана, где точно так же, как мертвая, лежала незнакомая девушка. Копчик поглядел ей в лицо. Она была бледна по-прежнему, но дыхание казалось свободнее и ровнее.

— Господи! Дела-то какие творятся тут, — произнес Копчик вслух. — Что это за проклятый дом. Мало я каких мерзостей в этом доме насмотрелся. Вот теперь сестра убежала и, пожалуй, через час тут и смертоубийство будет. Я мертвый буду валяться. А эта вот уже лежит и, может, помирает, к утру на том свете будет. Если Господь Бог все это видит, то что же вам на страшном суде будет? Даже и не придумаешь, что с вами быть может. Черти на вас кататься будут вперегонки, как сказывает наш лавочник. Да этого мало. Жарить бы вас веки вечные на сковороде, вот что нужно.

Копчик понурился, упер локти в колени и опустил на руки голову. Долго ли он просидел тут, тяжело обдумывая все случившееся и все, что грозит ему каждую минуту по возвращении барина, он сам не знал.

— Дрыхнешь, скотина! — раздался вдруг над ним голос, грозный, но визгливый.

Копчик очнулся и встал. Перед ним был Шваньский, а за ним какая-то незнакомая личность со светлыми пуговицами на кафтане.

— Знаешь ли ты, пропащая твоя голова, что в доме приключилось, — закричал Шваньский вне себя. — Ты тут дрыхал, а там знаешь ли что?

Копчик молчал и умышленно таращил глаза.

— Где Пашута? — прокричал Шваньский.

Копчик молчал.

— Тебе говорят, проснись, чертово рыло. Где Пашута?

— В чулане, — отозвался Копчик шепотом.

— В чулане? На вот, пойди, гляди.

И Шваньский в первый раз с тех пор, что Копчик знал его, решился на то, чего никогда не позволял себе. Он схватил Копчика за шиворот и, толкая перед собой, пихнул в коридор.

— Пошел, гляди.

Шваньский несколькими толчками довел Копчика до чулана и показал на дверь.

Копчик стоял, не двигаясь, но тотчас сообразил, что он действует неосторожно и глупо. Он всплеснул руками над головой, потом схватил себя за волосы и стал кричать на всю квартиру:

— Ах, черт! Ах, подлая! Как же это? Что же это?

Но голос Копчика был настолько неестественен, малый так плохо сыграл отчаяние, что только один Шваньский мог попасться на удочку. Будь здесь сам барин, он по этому одному голосу лакея догадался бы, что он играет комедию.

— Искать, искать надо! — закричал Копчик и стремглав выскочил на двор. Здесь он остановился, вздохнул и невольно усмехнулся.

— Вышло гладко, эдак я и надеяться не мог, — шепнул он. — Вышло отлично. Первый увидал, сам меня нашел, якобы спящим. Очень гладко вышло. Давай, Господи! Помоги, Господи!

И Копчик среди темной ночи стал креститься, поднимая глаза на несколько мигавших на облачном небе звездочек.

Между тем, Шваньский ушел снова в спальню, где остался и теперь молча сидел около лежавшей на диване девушки, тот незнакомец, которого он привез. Господин этот в сюртуке с металлическими пуговицами был, конечно, доктор, но не для людей.

Это обстоятельство немало забавляло Шваньского, когда он ночью разыскал и повез в квартиру незнакомого ему человека, и вдобавок ветеринара.

«Для эдакой-то девочки, да коновал. Подумаешь, что она лошадь или корова», — думалось Шваньскому по дороге.

Ветеринар, уже тщательно освидетельствовавший лежавшую девушку, объявил теперь, что положительно ничего сказать не может.

— Бывают эдакие припадки, — заговорил он. — Падучая, что ли. Сказываете, сидела, шила?

— Ну, да, да.

— И вдруг повалилась и вот в этом виде все?

— Ну, да, да, — повторял Шваньский.

— А когда повалилась, било ее, ноги закручивало, пена изо рта шла?

— Не помню. Кажись, что нет.

Шваньский не хотел лгать, так как это не входило в его план. Он не хотел сбивать с толку человека, которого позвал для разъяснения опасности положения и, пожалуй, для подачи необходимой помощи.

— Какое же ее состояние? Спит она, что ли? — спросил он.