Читаем Арабская империя полностью

Когда невесту выбирал себе будущий император Феофил, ему вручили золотое яблоко, чтобы он отдал яблоко избранной им девушке. Проходя мимо стайки красавиц, он остановился напротив молодой женщины по имени Касия и продекламировал:

Касия незамедлительно закончила стихотворение:

Несмотря на быстроту реакции Касии, Феофил не отдал ой яблока. Он пошел дальше и вручил его Феодоре, на которой и женился[139].

Этот случай служит еще одним примером (каковых, кажется, немало), показывающим, что не следует рассматривать Византию и Арабскую империю как две в высшей степени разные и противоположные цивилизации, не имеющие ничего общего. Каждая из них глубоко повлияла на другую. Они подражали друг другу в модах и архитектуре. Вооружение и структура их армий и флотов были почти одинаковыми. Обе империи на войне захватывали столько пленников, сколько могли, и продавали их в рабство. Обе практиковали жестокие пытки и увечья. Оба правительства постоянно имели дело с восстаниями. В обоих государствах игра с продолжением стихотворных строчек считалась светской забавой. Возможно, яркой характеристикой византийцев является то, что, когда они предавались этому развлечению, темой для стихов нередко избирался какой-нибудь глубокомысленный религиозный догмат.

* * *

Когда Мамун достиг более зрелого возраста, он увлекся философией и стал покровителем поэтов. Его живой ум интересовали все отрасли знания, и наряду с правом, религией и философией он посвящал себя изучению астрономии и медицины. Особенно он интересовался философией Древней Греции и завел целый штат переводчиков, которые составили арабские версии многих греческих трудов, о чем мы более подробно поговорим в дальнейшем.

Мамуна называли мудрейшим из Аббасидов. Он был гуманнее и терпимее любого из его предшественников, и даже мятежников он редко осуждал на смерть. Говорят, что однажды он воскликнул: «Клянусь Богом, я так наслаждаюсь прощением, что, боюсь, Бог может оставить меня без награды, ибо я делаю это ради собственного удовольствия.

Если бы люди знали, как я люблю миловать, все те, кто повинен в преступлениях, пришли бы ко мне».

Как мы уже отмечали, в начале своего правления он питал большую симпатию к потомкам Али ибн Аби Талиба, которые в течение полутора веков участвовали в нескончаемой череде безуспешных восстаний. В этом, как мы видели, он зашел настолько далеко, что даже назначил следующим после себя наследником халифата Али ар-Ризу. Однако по прибытии Мамуна в Багдад «опытные политики» убедили его в том, что подобные возвышенные чувства не имеют ничего общего с реальной политикой.

К концу жизни философские изыскания привели Мамуна к тому, что он принял учение секты мутазилитов. С теологической точки зрения движение алмутазила возникло из попытки определить положение мусульманина, совершившего смертный грех. Хариджиты считали, что такой человек становится неверным. Другие заявляли, что он остается мусульманином. Мутазилиты помещали такого человека в промежуточную категорию — ни добрый мусульманин, ни язычник[140].

Однако во времена Мамуна мутазилиты приняли другое фундаментальное положение своего учения. Простые умы первых мусульман безоговорочно приняли догмат о том, что Коран вечно существовал на небесах. Теперь же мутазилиты заявили, что сотворение Корана должно было произойти во времени. Если бы он существовал вечно, то единство Бога — основополагающий догмат ислама — оказался бы под угрозой, поскольку в этом случае вечным бытием обладало бы что-то помимо Бога.

Перед смертью Мамун с воодушевлением принял учение о том, что Коран был сотворен во времени. Он приказал созвать в столицу ведущих богословов и внимательно расспросить их, был Коран сотворен или нет. Под угрозой обезглавливания большинство из них уступило, признав, что он был сотворен.

Однако интересно отметить, что горячие дискуссии на богословские и философские темы отражают еще один аспект отхода от арабского образа мысли. В период раннего ислама византийцев раздирали богословские споры, а арабы, по сути своей народ практичный, были озабочены вопросом, каких же действий хочет от них Бог. Теперь же смешение исконных арабов с греками и персами привнесло в Арабскую империю такую же интеллектуальную утонченность.

* * *

Мы уже видели, как император Лев V приказал привязать к Михаилу Аморийскому обезьяну и бросить его в дворцовую печь и как сам Лев пал от руки убийцы на следующее утро, а Михаил стал императором. Михаил был армейским офицером, и его внезапное возвышение вызвало зависть у ого собратьев по службе, то есть возникла проблема, с которой и в наши дни приходилось сталкиваться многим военным диктаторам Ближнего Востока.