Читаем Антоша, вставай полностью

Паника превратилась в тревожность, а тревожность в азарт. Мое тело заскрипело от радости. Оказывается, я кое-что из себя представляю. Мать и все ее прихвостни ошибались. Я не бестолочь, а вундеркинд. Мне хотелось, чтобы седой мужик скорей проснулся, рассказал мне еще что-нибудь увлекательное и, конечно, похвалил меня. Я мечтательно представил, что, когда взломаю дверь удовольствий своей отмычкой боли, обязательно завяжу дружбу с кем-нибудь из головастых ребят. Возможно, мы будем говорить о смысле жизни или великих открытиях. В то время как мой бывший напарник Сергей останется охранять банки с тушенкой, отбиваясь от пьяных орков и гоблинов в "Дикси”. У каждого свое предназначение: кто-то рожден, чтобы летать, а кто-то — ползать, и Сергей, жалкий предатель, никогда не познает свободу небесной синевы. Петрович заерзал. Я вцепился в него взглядом, ожидая, когда он откроет глаза. Мне не терпелось поговорить с ним, обсудить возможность побега из сна в реальный мир.

— Петрович, доброе утро, — с улыбкой сказал я, увидев, что мужчина наконец-то пробудился.

— Ты кто такой? — пробубнил тот. От Петровича здорово несло спиртным. Я терпеть не мог этот запах. Он напоминал мне посиделки матери с соседом на кухне. Мне было около десяти лет. Армяне тогда въезжали в страну вагонами и были диковинкой, и мать повелась на смуглого мужчину. Гудели они через день. Выпивали и обжимались, в то время как я прятался от них под кроватью в своей комнате. Мне было стыдно попадаться им на глаза. Хотя в один из вечером Армен, так звали соседа, принес мне бейсболку с надписью "USA”. Мать заставила меня сказать спасибо, я кое-как выдавил из себя это слово и убежал с модным головным убором под кровать.

— Я Антон, ты забыл? Мы ночью про потерянных говорили, помнишь? Ты еще меня Эйнштейном назвал.

— Ты, братец, что-то путаешь, не базарил я с тобой вчера ночью. Я вообще нихера тебя не знаю и знать не стремлюсь.

— Ну как это? Ты рассказывал про двери, которые специальной отмычкой открываются, и про бесконечное удовольствие, которое кроется за ними. Ты говорил, что, когда выходишь в эту дверь, целый мир тебя тут же обнимает, будто все девушки тебя хотят, и ты кончаешь каждую секунду от радости.

— Угомонись, братец, ты головой, видимо, ударился. Может, тебе приснилось там что, но диалога я с тобой подобного не имел и иметь не желаю.

— А про девок это он хорошо сказал, — очухался Пекинес на второй полке. — А, Петрович? Если бы все девки меня хотели, я бы им такую оргию устроил… — Мужик над Петровичем приподнялся, оголив свое потрепанное тело. Выглядел Пекинес неважно. Дряблая кожа висела, как огромное пальто на подростке. — Меня Саня зовут. Ты еще что-нибудь расскажи про девок.

— А что про них рассказывать? Девки, они и в Африке девки, — вмешался Петрович. — Пусть он лучше за базар расскажет: откуда меня по кличке знает?

— Как откуда? — недоумевал я. — Ты же сам вчера меня попросил представиться и свое имя назвал.

— Петрович, ты, может, это… перепил? Горячка у тебя была? — сказал Саня.

— Ты это перестань мне тут чудить. Перепил! Да я могу бочку выпить, и ни в одном глазу. Вот скажи мне, жирный, воняет от меня водкой?

— Воняет, — ответил я.

Саня засмеялся:

— Ага, а всем говорит, что может так пить, что не воняет. Брехло.

Петрович выглядел немного старше и увереннее Сани, наверное, за счет седых волос и спокойной речи. Саня тарахтел как банки, привязанные за машиной молодоженов, Петрович же говорил долго, с длинными паузами.

— Ну-ка там у меня, а то сейчас встану и посмотрим, кто тут брехло.

Саня притих.

— Ты кто таков? Колись давай и не забудь поведовать, откуда все про меня знаешь.

Обстановка была мрачной. Солнце еле-еле пробивалось сквозь темные шторы. Я стал тревожиться и уже пожалел, что ждал того момента, когда Петрович проснется.

— После того, как Вася Бриллиант до меня докопался, ты сказал, что деньги копить не стоит, что их тратить надо, и тогда отнимать у меня нечего будет.

— О, это похоже на меня. Деньги только глупцы копят, жить надо сегодня, а что завтра будет, не важно, — Петрович сел на край кровати. На нем были большие семейные трусы, из которых торчали худые ноги. — Или я перепил и не помню базар наш, или тебе Бриллиант что про меня рассказал. А с другой стороны, что ему про деньги рассказывать, у него их никогда и не было вовсе. На мокрухе собирает копейки.

Саня сверху заерзал и выгнулся таким крюком, что его голова повисла между двух кроватей:

— Может, не будет за бабки трещать? Пусть он про баб лучше расскажет да про то, как кончать каждую секунду от радости.

— Алло, Саня, ты там это, давай про баб потом, как-то сам. У нас тут с товарищем базар за понятия, ты сюда баб не суй. — Недобрый взгляд у Петровича был, мутный какой-то.

— Вот скажи, Антон, — спокойно произнес седой мужик, — что я такого вчера тебе поведал?

— Да ничего. Про деньги, да про кайф.

— Про кайф, значит? — он задумался. — Тебе понравилось меня слушать?

Я с подозрением кивнул, в то время как Саня внимательно крутил головой, смотря то на меня, то Петровича