— Ни черта я не жду, разве что вы, джентльмены, придете на похороны нищего и, может быть, вы сами понесете изголовье гроба, как бедному Стини Маклбеккиту. Мне это дело не составило труда, я все равно бродил бы с места на место. Но как счастлив я был, когда выбрался из тюрьмы! Я все думал: что, если важное письмо придет, пока я сижу взаперти, как устрица, и все из-за этого пойдет прахом? Иной раз я говорил себе: откроюсь вам и все расскажу! Однако я ведь не мог пойти против приказа мистера Ловела. И, мне кажется, ему надо было повидать кого-то в Эдинбурге, прежде чем сделать то, что он хотел, для сэра Артура и его семьи.

— Понятно. Ну, а как твои политические новости, Эди? Французы все-таки идут?

— Бог их знает! Но так говорят, сэр! Сейчас огласили строгий приказ, чтобы солдаты и добровольцы были наготове. Скоро сюда пришлют толкового молодого офицера — проверить нашу оборону. Я видел, как служанка чистила мэру портупею и лосины, и помог ей, потому что она — сами понимаете — не много в этом смыслит. Вот я и узнал новости в награду за труды.

— А ты сам что думаешь, старый солдат?

— Право, не знаю. Если их нагрянет сколько говорят, сила будет на их стороне. Но среди добровольцев много смелых молодых парней. Не хочу сказать ничего плохого и о тех, кто слаб или малопригоден, потому как я и сам такой. Но и мы сделаем что можем!

— Вот как! Воинственный дух снова просыпается в тебе, Эди?

Разве и у тебя, Эди, есть за что биться?

— Мне не за что биться, сэр? Неужто я не стану биться за свою родину, и за берега ручьев, по которым я брожу, и за очаги хозяек, которые дают мне кусок хлеба, и за малышей, что ковыляют мне навстречу, чтобы поиграть со мной, когда я прихожу в какую-нибудь деревушку? А, черт, — продолжал он с жаром, сжимая посох. — Будь у меня столько сил, сколько доброй воли, я не одному бы дал их про запас на целый день боя.

— Браво, браво, Эди! Страна не в такой уж опасности, если нищий готов драться за свою миску, как лэрд — за свою землю.

Тут их разговор вновь обратился к той ночи, которую Эди и Ловел провели в руинах монастыря. Сообщенные нищим подробности чрезвычайно позабавили антиквария.

— Я не пожалел бы гинеи, чтобы посмотреть, как этот подлый немец корчился от страха, хотя привык нагонять его своим шарлатанством на других, и сам дрожал то перед гневом своего покровителя, то перед воображаемым духом.

— Да, — сказал нищий, — ему было чего испугаться. Казалось, дух самого Дьявола в латах вселился в сэра Артура. — Кстати, что будет с тем проходимцем?

— Я как раз утром получил письмо, из которого узнал, что он отказался от возбужденного против тебя обвинения и предлагает раскрыть такие обстоятельства, которые облегчат более, чем мы ожидаем, приведение в порядок дел сэра Артура. Это пишет шериф, а еще он сообщает, что Дюстерзивель дал какие-то важные сведения правительству, и поэтому его, вероятно, просто вышлют на родину: пусть мошенничает у себя дома!

— А что же станется со всеми прекрасными машинами, и колесами, и штреками, и штольнями в Глен Уидершинзе? — спросил Эди.

— Я надеюсь, люди, прежде чем разойдутся, сложат из тамошнего хлама хороший костер, подобно тому, как армия, которой приходится снять осаду, уничтожает свою артиллерию. А что касается ям в земле, Эди, то я оставлю эти ловушки на пользу следующему мудрецу, который захочет променять добро на дым.

— Господи помилуй! Как же так — сжечь? Ведь это большой убыток. Не лучше ли вам попытаться продать это имущество и хоть так вернуть часть ваших ста фунтов? — продолжал Эди с насмешливым сочувствием.

— Ни одного фартинга не возьму! — рассердился антикварий и, повернувшись, отошел на два шага; но тут же вновь повернулся к нищему, чуть улыбнулся, смущенный своей раздражительностью, и сказал: — Ступай в дом, Эди, и запомни мой совет: никогда не говори со мной о рудниках, а с моим племянником — о phoca, или, как вы его называете, тюлене.

— Мне надо назад, в Фейрпорт, — сказал странник. — Хочу послушать, что говорят о вторжении, но я запомню, что сказала ваша милость: не говорить с вами о тюлене, а с капитаном — о ста фунтах, которые вы дали Дюстер…

— Пошел к черту! Я хотел, чтобы ты не напоминал об этом мне!

— Ах, боже мой! — Эди изобразил крайнее удивление. — А я-то думал, что ваша милость позволяет всего касаться в приятном разговоре, кроме вон того претория да еще бляшки, что вы купили у бродячего торговца, приняв ее за настоящую старинную монету.

— А ну тебя! — пробурчал антикварий, поспешно отвернулся и ушел в комнаты.

Нищий поглядел ему вслед, а затем, прерывисто смеясь, как делают сорока или попугай в ознаменование удачной проделки, снова вышел на дорогу в Фейрпорт. Привычка сделала его непоседливым, да и по натуре он был большим охотником до новостей. И вот вскоре он опять очутился в городе, который покинул утром с единственной целью «малость покалякать с Монкбарнсом».

ГЛАВА XLV